Обреченные души - Жаклин Уайт
Я помнила, как умирала. Я была уверена, что умирала.
Я посмотрела на свое тело, все еще обнаженное в тусклом свете. Там, где должны были быть глубокие раны и синяки, разорванная плоть и содранная кожа, виднелось лишь бледное пространство моей нетронутой фигуры. Мои пальцы ощупали места, где должны были быть раны, не найдя ничего, кроме гладкой кожи. Единственная боль, которую я чувствовала, была глубже, более абстрактной — пустота, свернувшаяся под грудиной, там, откуда, как я знала, был изъят осколок моей души.
— Я чувствую себя… целой, — сказала я наконец. — По крайней мере, мое тело.
Смерть издал звук, который мог означать веселье.
— Твое тело было легко починить. Оно хотело исцелиться.
— Но я также чувствую… пустоту. Там, где была моя душа, — я потерла грудину; эта зияющая пустота вызывала тревогу. — Зачем тебе нужно было ее забирать? Почему именно это должно быть платой?
Его рука оставалась твердой в моей, но я почувствовала, как что-то неуловимо изменилось в его прикосновении. Едва заметное напряжение, словно мой вопрос был не из тех, на которые он хотел отвечать.
— Мое исцеление не похоже на медицину смертных, — сказал он после паузы. — Должен быть баланс, отдача и получение за каждую травму, которую я исцеляю. Я нахожу твои сломанные части, и они становятся моими, чтобы их починить. Боль, которую я забираю, становится моей ношей. А твоя душа… часть ее взамен дает мне силы.
Я попыталась представить, что это значит — забирать части чужой боли и чувствовать ее как свою собственную, сшивать плоть и кости одним лишь усилием воли. От осознания масштабов этого у меня закружилась голова.
А затем я поняла: я не чувствовала никакой боли. Совершенно. Он без колебаний взял все это на себя. Я умирала, и он забрал всю — мою — боль.
— Ты все это чувствовал, — выдохнула я. — Все, что чувствовала я. Я была в агонии.
Смерть молчал, пока я смотрела на наши соединенные руки; мой взгляд скользнул к тому месту, где его предплечье исчезало в тенях за пределами его камеры. Я представила, как он взвешивает правду и милосердие, решая, сколько именно мне открыть.
Наконец он вздохнул: звук был низким, усталым и полным смирения.
— Да, — просто сказал он. — Я все это чувствовал.
Мои губы приоткрылись со следующим вдохом. Я думала, что его исцеление было лишь сделкой — безличной, механической. Кусочек души за восстановленную плоть. Знание того, что он взвалил на свои плечи мои мучения, почувствовал каждый удар, нанесенный Валеном, заставило мое горло сжаться от эмоции, которую я не могла назвать.
— Зачем? — прошептала я; мой голос дрогнул на этом слове.
— Йшера, — сказал он, и в его голосе прозвучали такая обнаженность, такая честность, которых я раньше не слышала. — Взять на себя твою боль — ничто по сравнению с той болью, которую я испытываю, когда ее чувствуешь ты.
Я замерла.
В камере вокруг меня было так тихо, темнота была такой густой, что я наполовину задалась вопросом, не почудилось ли мне то, что он сказал — эта нежность в его словах. Эта правда. Но его рука все еще была там: теплая и твердая в моей. По-прежнему служа мне якорем.
Я почувствовала, как мое сердце начало биться быстрее, когда тяжесть его признания опустилась на меня.
— Но ты… — я прижала свободную руку к груди, приказывая сердцу замедлиться. — Но ты почти не знаешь меня. Ты меня едва терпишь.
Резкий, удивленный смешок вырвался у него, странным эхом отразившись от каменной преграды между нами.
— Терплю тебя? — его голос опустился до того опасного регистра, от которого по коже побежали мурашки осознания. — Так вот что ты думаешь? Что я просто выношу твое присутствие?
Его пальцы сжались вокруг моих: не болезненно, но с такой интенсивностью, что было невозможно отвести взгляд от наших соединенных рук.
— Мирей, — произнес он; мое имя прозвучало в его устах с благоговением. Он сделал паузу, словно взвешивая что-то опасное. — Я не терплю тебя. Ты мне… очень нравишься. Больше, чем следовало бы.
Это признание выбило воздух из моих легких. Я смотрела на наши соединенные руки, не в силах сформулировать ответ.
— Твое упрямое неповиновение. Твой острый язычок. То, как ты отказываешься сломаться, даже тогда, когда другие были бы разбиты без надежды на восстановление, — его большой палец вычерчивал маленькие круги на моем запястье, каждое прикосновение посылало дрожь по коже. — Даже твой раздражающий дар провоцировать каждую эмоцию, которую, как я думал, я похоронил давным-давно.
Я с трудом сглотнула, пытаясь осмыслить его слова. После всего — наших споров, моих провокаций, того, как я намеренно пыталась сделать ему больно, обратившись к Валену, — это было то, что он предлагал? Не гнев или обиду, а… привязанность?
— Но ты сказал…
— Я знаю, что я сказал, — голос Смерти стал ниже, в нем послышалось сожаление. — Слова, сказанные в гневе. Ты… выбиваешь меня из равновесия, Мирей. Я провел тысячелетия, совершенствуя молчание, контроль, отстраненность. А потом появилась ты, это истекающее кровью, сломленное, сияющее создание, и я обнаруживаю, что… снова чувствую. Это сводит с ума.
Я закрыла глаза.
— Но ты почти меня не знаешь.
Эта правда прилипла ко мне, как рана. Я хотела оттолкнуть его. Сказать ему, что он не должен хотеть кого-то вроде меня.
Я была ничем.
Разбитой вещью.
Призраком в чужой коже.
Как он мог что-то чувствовать к чему-то настолько сломанному?
Смерть замер, его пальцы прекратили нежные движения по моей коже. Когда он снова заговорил, в его голосе слышалась древняя тяжесть, которая, казалось, давила мне на грудь.
— Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, — мягко сказал он. Он помедлил, словно взвешивая следующие слова. — Я знаю звук твоего дыхания, когда ты едва держишься. Я знаю ритм твоего сердцебиения, когда ты лжешь себе, притворяясь, что тебе не страшно. Я знаю, как твоя душа сжимается и искрит в зависимости от того, кто или что живет в твоих мыслях, и я знаю, каких сил тебе стоит выживать — ночь за ночью.
У меня перехватило дыхание, но он еще не закончил.
— Я знаю имена тех, кто тебе дорог. Я знаю, что ты читала Лизе каждый вечер, а если ей не спалось, ты ей пела. Я знаю, что Изольда научила тебя сушить цветы и танцевать не только придворные танцы. Я
