Пышка для спасателя - Юлия Обручева

Это чувство вины и отвращения к самому себе настолько огромно, что оно рвется наружу, не давая мне сдержаться.

Из моего горла вырывается тихий, надломленный стон. В нем больше боли от осознания собственной низости, чем от физических ран. Я просто не могу выносить эту тяжесть.

Марина вздрагивает.

Ее глаза расширяются, слезы мгновенно высыхают, уступая место профессиональной собранности. Она вскакивает с кресла, наклоняется надо мной так близко, что я чувствую ее теплое дыхание на своей щеке.

— Егор? Егор, ты меня слышишь? — ее голос дрожит, но в нем звучит такая властная и отчаянная мольба, что мне хочется выть. — Очнись, ну же. Пожалуйста, не уходи больше.

Она тянется к панели у изголовья, чтобы вызвать врача, ее пальцы порхают над трубками и датчиками, поправляя кислородную маску на моем лице.

Она суетится вокруг меня, проверяя капельницы, и в каждом ее движении — неподдельный страх за мою никчемную жизнь.

Она даже не отстранилась после того, как я вытер о нее ноги. Она продолжает меня спасать.

Я лежу с полузакрытыми глазами, не решаясь открыть их полностью и встретиться с ней взглядом.

Я боюсь.

Впервые в жизни я, спасатель экстра-класса, не боявшийся шагать в ревущую метель на краю пропасти, до одури боюсь посмотреть в глаза полненькой медсестре.

Боюсь увидеть в них тот самый лед, который так щедро дарил ей сам.

«Я придурок», — бьется в моем воспаленном мозгу, отбивая ритм заодно с монитором сердечного ритма.

«Самый настоящий, эталонный придурок. Я гонялся за красивыми картинками, тешил свое раздутое эго, и в упор не видел настоящую красоту. Красоту, которая сейчас стоит надо мной и молится, чтобы я дышал».

Собираю всю свою волю в кулак. Это страшнее, чем падать на голые камни.

Делаю судорожный вдох, от которого в глазах темнеет от боли, и медленно, с усилием, поворачиваю голову к ней.

Я полностью открываю глаза и смотрю прямо на нее. Смотрю снизу вверх, не пытаясь изображать героя.

— Марина… — выдыхаю я в кислородную маску, и мой голос звучит хрипло, но оттого не менее искренне.

Глава 11

Глава 11

Его хриплый, едва слышный шепот пробивается сквозь мерное шипение кислородной маски.

«Марина…»

Я вздрагиваю всем телом, словно от пощечины.

Мое имя на его губах звучит непривычно, странно, почти пугающе.

Не «Букачева», выплюнутое с издевкой. Не «машина скорой помощи». А просто Марина.

Внутри меня мгновенно вскидывается глухая, колючая стена самозащиты.

Я слишком хорошо помню, чем закончился его прошлый проблеск сознания.

Я в панике отдергиваю свою руку от его ладони и отступаю на полшага назад, прижимая ладони к груди.

Мое дыхание сбивается. Я жду удара.

Жду, что сейчас в этих голубых глазах снова полыхнет презрение, что он опять потребует свою фарфоровую Кристину, а меня прогонит, словно назойливую муху.

Но Егор смотрит на меня иначе.

Я недоверчиво, исподлобья вглядываюсь в его разбитое, желто-багровое от гематом лицо.

В его глазах, лишенных привычной бравады и высокомерия, плещется такая открытая, беззащитная мука, что у меня перехватывает горло.

Он не пытается казаться сильным. Он просто смотрит на меня, неотрывно и жадно, словно я — единственный источник света в этой полутемной комнате.

Его пальцы на простыне слабо скребутся, пытаясь нащупать мою исчезнувшую руку.

— Спасибо… — выдыхает он.

Одно короткое слово дается ему с колоссальным трудом. Монитор над его головой учащает писк, фиксируя скачок пульса от напряжения.

— За то… что не бросила. Прости.

Я замираю. В комнате становится так тихо, что я слышу, как стучит кровь в моих собственных висках.

Он извиняется? Егор, человек, чье эго размером с Эльбрус, просит прощения у неуклюжей толстушки?

— Вам… вам нельзя разговаривать, — бормочу я, прячась за сухой профессиональный тон, потому что мой внутренний мир прямо сейчас переворачивается с ног на голову.

Я судорожно поправляю катетер на его запястье, стараясь не смотреть ему в глаза.

— У вас тяжелейшие травмы. Это всё обезболивание и гипоксия. Вы сейчас не в себе, Егор. Вы бредите. Завтра вы даже не вспомните…

— Я все помню, — перебивает он меня. Его голос звучит слабо, но в нем прорезается та самая упрямая, стальная нотка, от которой у меня по спине бегут мурашки. — И я… в своем уме. Ты…

Он хочет сказать что-то еще. Что-то важное, от чего его взгляд становится невыносимо пронзительным, обжигающим. Мое сердце замирает на краю пропасти, готовое сорваться вниз.

Но в этот самый момент двери реанимации с громким стуком распахиваются.

— Опа-на! Какие люди в Голливуде! — громовой, жизнерадостный голос Пашки разрывает хрупкую тишину.

Паша вваливается внутрь, на ходу натягивая одноразовый халат, который трещит на его широких плечах. Он выглядит уставшим, под глазом наливается синяк после спасательной