Морозов, не рычите! Личная заноза для миллиардера - Полли Уайт
Но почему-то пока насыпаю корм коту, машинально тянусь пальцами к губам.
Они предательски вспыхивают при одном воспоминании о поцелуе Морозова. Я их чуть не кусаю от злости.
Завтрак обещает быть веселым...
Ставлю чашку, пытаюсь налить в нее кипяток из чайника, держась за столешницу. Костыль, прислоненный к столу, с грохотом падает.
От неожиданности вздрагиваю, чайник дергается, и добрая половина кипятка оказывается не в чашке, а на столе, с которого стремительной струей устремляется на пол.
— Отличное начало, Лисичкина. Просто блестяще, — говорю вслух. Вздыхаю, осматривая приличную такую лужу на полу.
Злобик, моментально забыв про еду, с энтузиазмом подбегает к моей бытовой катастрофе, тыкается любопытным носом в мокрый пол и тут же отпрыгивает, брызгая во все стороны и фыркая от неожиданности.
Затем с видом глубоко оскорбленного существа начинает яростно вылизывать лапу.
— Ну что, гурман? Понравился Эрл Грей? — саркастически замечаю, хватаясь за тряпку. — Теперь будешь пахнуть, как английская аристократка.
Выпив многострадальный чай, иду умываться. В зеркале вижу бледное лицо с синяками под глазами и взъерошенную рыжую копну волос. Выгляжу как белка после урагана.
— И что он в тебе нашел? — спрашиваю у своего отражения. — Рыжая бесхвостая белка в зеленке и с костылем. Просто идеал для такого мужика, как Морозов!
Но подлая мысль тут же подсовывает картинку: а что, если бы на мне был тот самый алый кружевной комплект с его телефона?
Я бы смотрелась лучше, чем его пассия?
Моментально краснею от макушки до кончиков ушей.
— Да ладно тебе! Он тебя чуть не сбил, унижал, у него любовница! Или жена! А ты идиотка! — шиплю на зеркало, хватаю зубную щетку, будто это холодное оружие.
Звонок в клинику — отдельное испытание. Тётя Таня, моя начальница, воспринимает новость так, будто я сообщила ей о нашествии саранчи на наш район.
— Светик, милая, ну как так-то?! — в трубке слышны чуть ли не рыдания. — У нас сегодня три стерилизации, той-терьер с подозрением на панкреатит, и тетя Люда опять звонила, говорит, что Цезарь теперь не грустит, а «философски созерцает»! Без тебя никак!
— Тёть Тань, — пытаюсь вставить хоть слово в ее обиженный пассаж, — я бы рада выйти на смену, но я и до туалета-то скачу, как цапля, у которой одну ногу отрубили. На костыле. Обещаю, как только смогу хоть как-то ходить, сразу… примчусь!
— Ладно, выздоравливай, — тяжелый вздох. — Фото больничного пришли. Но если что, Леночка будет звонить. Ты знаешь, что она стажерка и умеет лишь уколы делать…
Вешаю трубку, чувствуя себя последней дрянью.
Моя клиника, мои пушистые пациенты… вся моя нормальная жизнь пошла под откос из-за одного высокомерного богача на внедорожнике!
Только собираюсь ковылять к кровати и включить любимый сериал про маньяка, как раздается стук в дверь.
Не звонок. А именно стук.
Твердый, уверенный, властный.
Такой, от которого у меня ёкает сердце и замирает в груди.
Злобик издает предупредительное «Рррр».
— Спокойно, — шепчу непонятно кому: коту или себе. — Это наверняка снова какой-нибудь курьер. Или соседка снизу снова придет орать, чтобы я не шумела, когда она спит… ну что поделаешь, у меня костыль!
Опираясь на него, медленно движусь к двери и распахиваю её.
На пороге, естественно, не курьер. Я чувствовала, но отказывалась верить.
Александр Морозов. В другом, но таком же безупречном и, наверное, безумно дорогом темном костюме.
В руках у него простой бумажный пакет из какой-то полезной и очень дорогой (судя по упаковке) пекарни.
Он взглядом оценивающе скользит по мне с головы до ног, задерживаясь на перевязанной лодыжке, затем на костыле, и в итоге замирает на моем дурацком растянутом свитере.
Его лицо непроницаемо, но в глазах читается что-то... сочувствие? Вина?
— Вы? — выдыхаю, вкладывая в это слово всю усталость, злость и непонимание. — Опять?!
Он коротко кивает.
— Я. Снова.
Его бархатный баритон, кажется, стал еще ниже.
Протягивает пакет, от которого пахнет свежей выпечкой.
— Круассаны на завтрак. — В уголке его губ появляется тень усмешки. — Надеюсь, у вас нет непереносимости миндальной крошки.
Смотрю то на пакет, то на невозмутимое лицо Морозова.
В голове мечется единственная мысль: «Какого черта?». Но рот, как всегда, опережает разум.
— Что, операция «Искупление вины» началась? — срывается с губ. — Или это аванс за следующий поцелуй?
Его глаза сужаются. Но Александр не огрызается. Просто стоит, держит этот дурацкий пакет с круассанами и ждет.
И в этой тишине, в пространстве между нами снова начинает сгущаться воздух…
Глава 8. Муж на час в костюме от кутюр
Света
Александр, не дожидаясь приглашения, делает шаг в прихожую, заставляя меня отскочить на костыле.
Вместе с ним врывается волна летнего зноя, смешанная с холодным шлейфом его парфюма. Морозов снимает дорогой пиджак и аккуратно вешает его на мою кривую вешалку, где он выглядит как инопланетный артефакт.
Затем его взгляд скользит по груде моих курток, висящих на крючках, и он, кажется, с трудом сдерживает вздох. Мужчина уже командует парадом, даже не сказав «здравствуйте».
— Что вы делаете? Я вас не звала!
— Я и не спрашивал. Я же мужчина, в конце концов. А вы девушка в беде.
Он проходит на кухню. Его холодный и оценивающий взгляд сканирует мой маленький хаос: разлитый чай, носок на стуле, мокрую тряпку на полу.
Мне хочется провалиться сквозь землю. Именно так выглядит мой мир в глазах богатого человека. Как неудачная инсталляция под названием «Бедность и безалаберность».
— Где у вас тарелки? — звучит жестко.
— У меня есть руки!
— Да, а ещё одна нога и костыль, — поправляет Морозов, уже открывая шкаф. — Этого недостаточно. О, нашел.
И он начинает действовать, не спрашивая разрешения. Морозов просто делает. Достает тарелки, наливает чай, и все это молча, с сосредоточенностью сапера, разминирующего бомбу.
— Это стратегический запас? — спрашивает он, двумя пальцами поднимая лежащую на полу тряпку.
— Временное хранилище для влаги, — бормочу, ненавидя себя за эту чушь.
Морозов проходит к раковине, ополаскивает тряпку, отжимает (руки у него такие красивые! Я невольно замечаю, как играют мышцы под манжетой рубашки) и вешает сушиться на батарею.
Простое бытовое действие.
И от этого оно кажется еще более невероятным. Что он вообще здесь делает? Почему он не в каком-нибудь «Метрополе», где официанты кланяются в пояс, а тут на моей кухне вешает тряпки? Он что, не брезгует? Или… это часть какой-то изощренной игры?
— Зачем вы это делаете? — прокашливаюсь.
— Чтобы вы не поскользнулись на своей же «временной влаге». — невозмутимо заявляет.
Прежде
