Анн Голон - Анжелика. Мученик Нотр-Дама

Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 93

— Увы! Месье Венсан скончался в своем доме в Сен-Лазаре[32] месяц назад.

— Боже мой! — выдохнула Анжелика, и глаза ее наполнились слезами разочарования. — Ах! Почему же мы не вспомнили о нем, пока он был еще жив! Он сумел бы поговорить с ними. Он добился бы церковного суда…

— А ты думаешь, мы не сделали все возможное, чтобы добиться его? — с сарказмом спросил иезуит.

Глаза Анжелики блеснули.

— Разумеется, — прошептала она, — но господин Венсан был святым.

Наступило молчание, отец де Сансе вздохнул.

— Ты права. Только святой способен умерить гордыню короля. Даже самые приближенные к нему люди еще плохо знают душу этого молодого человека, под чьей сдержанностью таится пожирающая его жажда власти и могущества. Не сомневаюсь, он станет великим королем, но…

И он замолчал, возможно, осуждая себя за то, что решился на столь опасный комментарий.

— Нам известно, — продолжил он, — что некоторые из ученых, живущих в Риме, — двое из них являются членами нашего ордена — обеспокоены арестом графа де Пейрака и выражают свой протест по этому поводу. Разумеется, тайно, ведь и дело до сего дня было секретным. Можно было бы попытаться собрать их свидетельства и попросить Папу написать письмо королю и тем самым вмешаться в процесс. Король, вероятно, прислушался бы к августейшему призыву об ответственности за принимаемое решение и был бы принужден тщательнее изучить дело — раз уж лучшие умы признают арестованного невиновным в грехе колдовства.

— Полагаешь, можно получить такое письмо? — с сомнением спросила Анжелика. — Церковь не любит ученых.

— Думается мне, что женщине с таким образом жизни, какой ведешь ты, не дано судить об ошибках и недостатках Церкви, — мягко отвечал Раймон.

Анжелику не обманула мягкость его тона. Она смолчала.

— Похоже, что-то у нас с Раймоном сегодня не ладится, — сказала она немного позже, когда провожала адвоката до гончарной мастерской. — Почему он так желчно отозвался о моем поведении? По-моему, я веду жизнь, по меньшей мере, столь же добродетельную, что и старуха, у которой я живу.

Дегре усмехнулся.

— Думаю, ваш брат уже успел ознакомиться с кое-какими листками, которые с сегодняшнего утра гуляют по Парижу. До Клода Ле Пти[33], возмутителя спокойствия знатных господ, знаменитого поэта с Нового моста, который уже лет шесть, как портит аппетит вельможам, дошли слухи о вашем муже, так что он воспользовался случаем и пустил в ход свое едкое перо.

— Что же он написал? Вы читали его памфлет?

Адвокат сделал знак приблизиться шедшему позади них господину Клопо и взял у него сумку. Он достал оттуда стопку грубо отпечатанных листков.

Это были коротенькие рифмованные песенки. Писака, охваченный вдохновением, которое, казалось, било фонтаном, но умышленно выражалось лишь в самых низких оскорблениях и самых вульгарных выражениях, описывал Жоффрея де Пейрака как «Косматого, хромого, великого лангедокского рогоносца»…

Он наслаждался, издеваясь над физическим обликом обвиняемого. А кончался памфлет следующим куплетом:

Анжелика думала, что покраснеет, но она, напротив, побледнела как полотно.

— Чертов Грязный Поэт! — вскричала она, швырнув листки на землю. — Да сама грязь чище его!

— Тс-с! Мадам, не надо сквернословить, — разыгрывая возмущение, остановил ее Дегре, между тем как клерк перекрестился. — Месье Клопо, будьте так любезны, подберите этот мусор и положите его обратно в сумку.

— Хотелось бы мне знать, отчего это в тюрьму бросают честных людей, а не этих проклятых писак, — проговорила Анжелика, которую трясло от злости. — Я слышала, их сажают в Бастилию, будто они достойны уважения. Почему не в Шатле, вместе с такими же бандитами, как они сами?

— Не так-то просто арестовать писаку. Скользкий народ. Они везде и нигде. Клода Ле Пти раз десять готовы были вздернуть на виселице, и всякий раз ему удавалось избежать смерти и улизнуть в тот момент, когда этого ждали меньше всего, чтобы через какое-то время объявиться вновь и опять пускать свои едкие стрелы. Он — око Парижа. Он все видит, все знает, но его не видел никто. Сам я ни разу не встречал его, но, сдается мне, уши у него не меньше тазиков для бритья, раз в них умещаются все парижские сплетни. Лучше бы ему платили как шпиону, вместо того чтобы преследовать.

— Повесили бы его, и делу конец!

— Надо сказать, что наша любезная и не слишком расторопная полиция причисляет писак к неблагонадежным горожанам. Но им никогда не поймать малыша-поэта[34] с Нового моста, если не вмешаемся мы — я и моя собака.

— Так вмешайтесь же, умоляю вас! — Анжелика обеими руками вцепилась в манишку Дегре из грубого полотна. — Пусть Сорбонна притащит мне его, живого или мертвого!

— Тогда я лучше передам его в руки монсеньора Мазарини, ибо, поверьте, именно кардинал — его злейший враг.

— Почему так долго терпят выходки этого лгуна?

— Увы! Грозное оружие Клода Ле Пти — его исключительная правдивость, он редко ошибается.

Анжелика собралась было возразить, но воспоминание о маркизе де Барде заставило ее сдержаться, и она молчала, задыхаясь от ярости и стыда.

НЕЗАМЕТНО подкрался декабрь. Сначала — ледяные туманы, четыре недели ежевечерних молитв и служб в соседней церкви… А потом — Рождество.

Анжелика с испугом призналась себе, что год почти уже подошел к концу, а судьба Жоффрея де Пейрака все еще не решена. В Иль-де-Франсе смена времен года ощущалась острее, чем на юге страны, где солнце было постоянным спутником жителей. Здесь Рождество было мистерией света, пробивавшегося сквозь мглу дней и холод. А тот, кто не мог согреться теплотой Рождества в кругу семьи, еще острее ощущал свое одиночество.

За две недели до Рождества начал кружиться снег. Город принарядился к празднику. В церквях поставили рождественский вертеп, где, как положено, младенец Иисус лежал между коровой и ослом, и они согревали его своим дыханием.

По грязным от зимней слякоти улицам с песнопениями тянулись процессии несущих хоругви монахов, принадлежащих к разным орденам.

Августинцы из Отель-Дьё, верные своей рождественской традиции, принялись выпекать оладьи, поливали их лимонным соком, и дети, наполнив ими тазы, продавали их по всему Парижу. Оладьи августинцев было разрешено есть во время поста. Вырученные деньги шли на рождественские подарки неимущим больным.

Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 93