Домой в потёмках - Дин Кунц
Где-то в освещённой части, вне поля зрения, двое мужчин разговаривали между собой, работая. Поскольку их голоса то усиливались, то стихали, расслышать их толком не удавалось; казалось, они говорят о футболе или соккере, но слова сука и ублюдок несколько раз прозвучали с такой ненавистью и силой, что, возможно, они обсуждали своих неверных жён и то, как лучше убить мужчин, уведших у них женщин.
Этот разговор то и дело прерывался тревожным сухим металлическим звуком, который вполне мог бы издавать диск пилы, распиливающей кости убитого ловеласа и превращающей труп в куски, чтобы от него было легче избавиться, чем от целого тела. Амиго напряжённо прислушивались, нервничая и не зная, стоит ли идти дальше.
Потом Бобби прошептал:
— Они открывают кучу банок с огромными отрывными крышками.
Это открытие всех успокоило, потому что в сердитых мужиках, ругающихся скверными словами, нет ничего страшного, если они всего лишь вскрывают пятифунтовые банки пудинга.
Амиго гуськом пробирались по окутанной тенью половине кухни в поисках выхода. На ходу они заглядывали между рядами оборудования, разделявшего один проход от другого, ожидая увидеть тех двоих, чьи голоса слышали, но мужчины так и не показались, словно были призраками работников, погибших здесь в трагическом происшествии с консервными банками. Воздух не был пропитан запахами готовки; даже если бы и был, описывать их мы бы всё равно не стали. Здесь пахло сосновым дезинфицирующим средством — и точка.
Они вышли к двустворчатым распашным дверям, каждая с круглым окошком, и прошли через них в коридор первого этажа юго-восточного крыла, тихий и пустой, как проход в пирамиде фараона, до сих пор не найденной под песками Египта. Судя по табличкам на дверях, здесь находились кабинеты управленцев второго эшелона, центр хранения документации и прочие помещения, где по ночам никто не работал.
В северо-восточном и юго-восточном углах светящиеся таблички сообщали: «ВЫХОД». В кроссовках, ещё влажных от снега и поскрипывающих на полу из виниловой плитки, амиго направились в юго-восточный конец коридора. Ребекка открыла противопожарную дверь под табличкой выхода. За ней оказался тамбур. Прямо перед ней была ещё одна противопожарная дверь под светящимся указателем выхода. Справа лестница вела на верхние этажи.
Для компании, которая порой, казалось, не умолкала ни на минуту, четверо друзей проявили достойную восхищения дисциплину, поднимаясь по лестнице в полном молчании. На третьем этаже Ребекка приоткрыла дверь и заглянула в коридор. Никого. Она вывела амиго из лестничной клетки.
В этот час большинство пациентов уже спали. Другие, несомненно, лежали без сна, тревожась о будущем или жалея, что не смогли попасть в церковь поучаствовать в оргии по случаю Шлёпкодарения. Свет в коридоре был приглушён. Тишина казалась жутковатой. Большую часть этой смены медсёстры должны были находиться у центрального поста этажа, отвлекаясь лишь на тех немногих пациентов, кому требовались поздние лекарства или иной уход.
Хорнфлай сообщил Бобби, что Альфа, чем бы она ни была, делает здесь с людьми «абсурдные вещи». Логика подсказывала, что медсёстры мемориальной окружной больницы не участвуют в экспериментах над пациентами. Если какие-то абсурдности и творились, происходило это уже в Институте Кеппелуайта.
Три этажа больницы соединялись с институтом в юго-восточном и юго-западном крыльях, итого было шесть переходов, за которыми могли происходить странные вещи. Хорнфлай указал именно на третий этаж этого крыла, и, хотя чудовища редко бывают полезны и заслуживают доверия, амиго не видели причин, по которым их красочный знакомец и потенциальный палач стал бы лгать именно в этом. Он явно был способен появиться где угодно без предупреждения, сожрать их, начиная с головы, и остаться безнаказанным, а значит, никакой нужды заманивать их в ловушку у него не было.
В южном конце коридора внушительного вида металлическая дверь предупреждала: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН / ТОЛЬКО ДЛЯ АККРЕДИТОВАННОГО ПЕРСОНАЛА». Даже если бы амиго не заманили сюда, одного вида этого сурового предупреждения на таинственной двери хватило бы, чтобы им захотелось её вскрыть. Да и вообще не существует на свете такого ботаника, который не начал бы придумывать способ проникнуть за подобную преграду; больше, чем люди обыкновенные, ботаники склонны воображать — и проникаться яростной уверенностью, — что за любой запретной дверью непременно должны лежать тела инопланетян, извлечённые из разбившегося звездолёта, или первый андроид, неотличимый от человека, или доказательство существования снежного человека, или генетически выведенный золотистый ретривер с человеческим уровнем интеллекта, или неопровержимые свидетельства того, что Джона Кеннеди убил робот-терминатор из будущего, а исторические события в Далласе были сфабрикованы, — или вообще всё это сразу. Ботаники были ботаниками потому, что были очень умны, но мы должны понимать и другое: несмотря на свой ум, они были готовы верить в целый ряд самых фантастических вещей, потому что не слишком-то верили в самих себя. Пустота всегда чем-нибудь заполняется.
И вот теперь, в юго-восточном коридоре, при освещении, приглушённом до уровня ночной смены, пока пациенты видели сны о чудесном исцелении или неотвратимой гибели, Бобби воспользовался своими отмычками, приобретёнными у бесчестного и озлобленного Вернера фон Граппенфоккера. (Наивные амиго не знали, что Граппенфоккер был кузеном Адольфа Клангхоффера IV, чей прапрапрадед был сенатором Адольфом Клангхоффером, а тот, в свою очередь, приходился братом Райнхарду Клангхофферу из юридической фирмы «Клангхоффер, Наккер, Хисскас и Норк». Не догадывались амиго и о том, что в 1891 году Райнхард Клангхоффер представлял интересы Гастоффа Кеппелуайта, когда тот успешно добился патента на дверную петлю, а именно на ней и выросло состояние Кеппелуайтов, ставшее крупнейшим в Америке. Всё это может не иметь никакого отношения ни к событиям этого повествования, ни к передряге, в которую угодили амиго, но согласитесь: это по меньшей мере интересно, а возможно, даже подозрительно). Итак, когда ведьмин час Дня благодарения стремительно приближался, Бобби открыл замок двери, которую таким оборванцам, как он и его приятели, открывать не полагалось, — и открыл её.
За ней лежал тамбур, настолько лишённый каких бы то ни было признаков, что казалось, будто его почти не существует. Стены бледнейшего голубого оттенка были до того гладкими, что углы не различались, однако у друзей не возникало чувства, будто они находятся в круглой камере. Пол того же голубого цвета, что и стены, не издавал под ногами ни звука и не давал ощущения опоры, словно они стояли в воздухе, рискуя в следующий миг сорваться и разбиться насмерть. Глаз не мог уловить потолок. Источника света видно не было; казалось,
