Домой в потёмках - Дин Кунц

стол в День благодарения, делились историями из своей жизни и смеялись. Еды было вдоволь, и она была вкусной. Однако, в соответствии с ранее принятым повествовательным решением, описываться она не будет. Достаточно сказать, что они объелись и были счастливы.

Когда они убирали со стола и мыли посуду, разговор зашёл о Хорнфлае — теме, которую они до того избегали. Постепенно разговор вывел их к тому, что Бобби вспомнил одну подробность из сентябрьской встречи с чудовищем в библиотеке пастора Ларри — странную деталь из бессвязной болтовни Хорнфлая, до такой степени непонятную, что он о ней даже забыл.

— Третий этаж... люди в коме...

— В пасторском доме нет третьего этажа, — сказала Ребекка.

— Это я ему и сказал. А он ответил, что Альфы что-то делают с людьми на третьем этаже.

— Что делают? — спросил Эрни.

— Не сказал, — попытался вспомнить Бобби. — Заявил, что я слишком туп, чтобы жить. Он был больше грубым, чем страшным. Сказал, что если... если бы я лежал в коме, они бы ничего не нашли в моём крошечном мозгу.

— А кто бы нашёл?

— Альфы, наверное.

— И мы опять вернулись к исходной точке. Кто или что такое Альфы?

— Ты думаешь, эти Альфы разрезали бы тебе голову, чтобы исследовать мозг? — спросила Ребекка, передавая Эрни вымытую тарелку, чтобы он её вытер.

— Не знаю. Это не имело смысла. Третий этаж там, где его нет. Альфы глупые. Беты умные. Какая-то бессмыслица. И в то же время он сказал, что раздавит меня, как виноградину, или набросится на меня и уничтожит изнутри своими волокнами и войлоком. Я больше думал об угрозах, чем обо всём остальном.

— Уже два месяца пытаюсь понять всю эту историю про то, как он набросится на тебя и набьёт тебя волокнами и войлоком, — сказал Эрни, заканчивая вытирать тарелку. — До сих пор звучит как чепуха. А чудовище может быть чокнутым?

— Они все чокнутые, — сказала Ребекка.

Она ещё не перемывала посуду по второму разу. Ей и в голову не приходило протирать раковину антисептическим гелем для рук. Она ещё не знала об одержимости, которая однажды ею овладеет.

— Быть чокнутым — это часть того, что значит быть чудовищем. Кожаное лицо в «Техасской резне бензопилой» был не просто психопатом-убийцей. Он был не менее безумен, чем бешеная обезьяна.

— А обезьяны вообще болеют бешенством? — спросил Эрни, убирая тарелку.

— А почему нет? — сказал Бобби.

— Просто я никогда не слышал о бешеной обезьяне.

— Если обезьяну можно отправить в космос, почему она не может заболеть бешенством? — сказала Ребекка.

Этот логический скачок заставил Эрни косо на неё посмотреть, а это у него получалось весьма недурно, хотя актёром он становиться не собирался.

— Кто это отправлял обезьяну в космос?

— Мы, США, давным-давно. Запустили её ещё до астронавтов, просто чтобы убедиться, что невесомость не вызовет инсульт или что-нибудь в этом роде.

— Должно быть, это была очень злая обезьяна.

— Интересно, а гризли может заболеть бешенством? — сказал Бобби. — Или, например, слон?

— Я бы не хотел оказаться с ними в одной комнате, когда у них пена изо рта, — заявил Эрни.

С тех самых пор, как Бобби впервые заговорил о третьем этаже и людях в коме, Спенсер смотрел на тарелку с тыквенным печеньем и шоколадной крошкой так, будто не понимал, что это такое, и пытался догадаться, для чего оно существует. На самом деле у него в голове складывалась цепочка образов, а он превращал их в слова.

Теперь он сказал:

— Где находят людей в коме? В больнице. Сколько этажей в окружной больнице? Три. Как изучают человеческий мозг? Один из способов — сканирование. Где стоят аппараты МРТ и КТ? В больнице. Окружная больница связана с Институтом Кеппелуайта. Среди компаний Кеппелуайтов есть такие, что разрабатывают лекарства и медицинскую технику. А ещё есть «Кеппелуайт Неотек». Я почти уверен, что Альфа и Бета — это термины, которые часто используют в медицинских исследованиях, в том числе в названиях экспериментов.

Он поднял глаза. Все смотрели на него так, словно он только что объявил, что родился не на этой планете.

— Мне кажется, нам нужно сделать вот что, — сказал Спенсер. — По-моему, нам надо съездить в больницу и осмотреться.

— Когда? — спросил Эрни.

— Сейчас, — ответил Спенсер.

— Не слишком ли это опрометчиво?

— Мы не можем играть по правилам Хорнфлая, по его — их — расписанию. Нам нужно проявить инициативу.

— Необязательно проявлять её именно сегодня вечером, — сказала Ребекка. — Мы только что плотно поели.

— Нас всех раздуло и клонит в сон, — сказал Эрни. — Было вкусно, но тяжеловато. Я не стану описывать ужин. Мы и так все знаем, что ели. Но меня уже прямо сейчас тянет прилечь.

— Спенсер прав, — сказал Бобби. — Надо шевелиться. Кто задремал — тот умер. Если мы не будем действовать, я жду, что Хорнфлай убьёт меня — пусть не сегодня ночью и не завтра, а через год или через двадцать один год. Нам нужно найти его — их — и уничтожить, если сможем.

— Ну, — сказал Эрни, — раз уж нам всё равно надо ехать в окружную больницу и что-то вынюхивать на третьем этаже, то время для этого подходящее. К нашему приезду часы посещений уже закончатся. На такой большой праздник персонала там, скорее всего, будет меньше — может, не медсестёр, но всех остальных точно.

— Если вы все едете, — сказала Ребекка, — то и я еду, хотя меня раздуло, я вся в газах и мне кажется, будто у меня плавится лицо.

— Ты всё равно очень хорошо выглядишь, — сказал Спенсер.

— Не то чтобы мы вообще обращали внимание на то, как ты выглядишь, — сказал Бобби.

— И не вздумайте. Я всего лишь один из парней.

— Я хотел сказать, — сказал Спенсер, — что для человека, которого раздуло, который весь в газах и выглядит таким измученным, ты выглядишь бодрой и здоровой.

Выходя из кухни за пальто, которые они носили в этот прохладный ноябрьский день, Бобби поднял вопрос, способный показаться странным, но на самом деле лишь показывавший, что уже тогда у него на уме была будущая профессия.

— Если бы это