Домой в потёмках - Дин Кунц
Мать и мужчина ушли с кухни в её кабинет, чтобы она могла выдать ему «откуп», что бы это ни было такое. Он пообещал, что, когда получит этот откуп, «больше никогда не вернётся в твою жизнь». Они пробыли в кабинете всего несколько минут, когда мужчина вскрикнул — не громко, но совсем не так, как кричали люди во всём прежнем опыте Эрни. Следом за этим вскриком раздался глухой удар одновременно с грохотом, словно кто-то упал во что-то и это что-то опрокинул.
Хотя рисовать ему уже надоело, Эрни продолжал рисовать, потому что не знал, что ещё делать. Ему было страшно уходить с кухни и идти куда-то ещё по дому, хотя сам он толком не понимал, чего боится. Он не мог выйти наружу в сумерках, когда надвигалась темнота, — не один, не раньше, чем узнает, кому принадлежит ночь. Вернулась мать и сказала, что пора спать. На спальное время это не было похоже; за окнами ещё оставался свет, и спать ему совсем не хотелось. Однако матери он почти никогда не ослушивался — по крайней мере, насколько ей было известно. Неужели ты забыл, как наказывают непослушных мальчиков, Эрнест? Мне освежить тебе память, молодой человек? Такова твоя позиция, Эрнест, — что тебе необходимо освежить память? Освежать память Эрни не требовалось. В этот раз ей даже не нужно было задавать такой вопрос. Он прошёл по коридору, миновал закрытую дверь её кабинета и поднялся по лестнице в свою комнату. Переоделся из дневной одежды в пижаму, сходил на горшок, вымыл руки, почистил зубы и залез в кровать, но лампу на тумбочке не пригасил. Он всегда ставил трёхрежимную лампу на самый слабый свет, потому что в полной темноте уснуть не мог. Но сегодня оставил её яркой.
Мать пришла к нему в комнату и встала над ним, глядя сверху вниз. Она сказала, что сегодня вечером в доме не было никакого мужчины. Эрни сказал, что он видел мужчину, и тогда мать повторила, что никакого такого человека в доме этой ночью не было. Он ни в коем случае не должен говорить, будто в эту ночь кто-то приходил в дом. Она объяснила, что, если Эрнест ослушается её именно в этом, наказание будет гораздо страшнее любого прежнего, хуже всего, что чудовище под его кроватью когда-либо думало с ним сделать. Когда я закончу тебя наказывать, Эрнест, ты будешь рыдать, как младенец. Ты будешь рыдать часами и часами, а когда наконец перестанешь, я свяжу тебе запястья и щиколотки и затолкаю тебя под кровать — посмотреть, какие куски тебя чудовище сочтёт мерзкими на вкус и выплюнет. Я ясно выразилась, Эрнест? У тебя есть в голове ясная картина того, что с тобой будет, если ты ослушаешься меня в этом наиважнейшем вопросе? Мы, как говорится, хорошо понимаем друг друга?
Да. Он понял. Он никогда не ослушается. Он подумал, что лучше бы сказать ей, что любит её, и попросить поцеловать его на ночь. Разумеется, ты любишь свою мать, Эрнест. Высказывать очевидное утомительно. Люди — животные, а даже у многих низших животных между потомством и родителями существует привязанность. Не поцеловав его, она выключила лампу и пересекла комнату в свете из коридора, падавшем через открытую дверь. Дверь за собой она закрыла.
Лёжа в темноте и неудержимо дрожа, Эрни прислушивался к тому, как мать внизу занялась какой-то работой. Из кабинета донёсся приглушённый вой пылесоса. Потом тишина. Через некоторое время с грохотом захлопнулась дверь — судя по звуку, та, что вела из дома в гараж. Тишина. Снова хлопнула дверь. Дребезжание было ему знакомо, но он узнал его только тогда, когда оно стихло; это оказались неровные колёсики садовой тележки с плоской платформой, которой мать пользовалась, перевозя мешки с удобрениями, новые растения и инструменты по своей половине акра цветущих садов. Снова тишина. Позже тележка опять пришла в движение. Дверь между домом и гаражом снова хлопнула. Через некоторое время гаражная дверь загрохотала, поднимаясь по направляющим. Завелась машина. Мать выехала наружу. Гаражная дверь с грохотом опустилась. Она уехала.
Впервые в жизни Эрни остался дома один.
Он сел в кровати и включил лампу. Он слышал, как чудовище дышит под кроватью. Эрни задержал собственное дыхание, чтобы слышать лучше, и чудовище тоже задержало дыхание. Чудовище было очень хитрое. Эрни подумал, что ему надо бы спуститься вниз и всё осмотреть, но мать узнает, что он это сделал. Мать знала всё. Она наверняка знала и то, что не желает, чтобы её называли «мамочка» или «мама». За такие слова были большие неприятности. Он остался в кровати.
Часов на тумбочке не было. Часы для него ещё ничего не значили. Пока что минуты и часы были просто словами. Недавно он начал понимать, что такое «сегодня» и «вчера», хотя «завтра» оставалось туманным понятием. Говоря о любом событии в прошлом, он всегда говорил, что оно произошло «прошлой ночью». Прошлая ночь была местом очень оживлённым, особенно если учесть, сколько всего только что случилось прошлой ночью. Ему хотелось, чтобы здесь была Хильда Мерквурдиг, но если у неё был выходной, то на весь день — и на всю ночь тоже. Он твёрдо решил не заснуть, пока остаётся один в доме. И заснул.
Когда он проснулся — или полупроснулся, — возле него горел ламповый свет, а вокруг стояли тени, и мать возвышалась над кроватью. Вид у неё был усталый. За окнами — темнота. В доме — полная тишина. Ты помнишь, что случилось прошлой ночью, Эрнест? Поскольку вся его жизнь и была «прошлой ночью», он ответил, что прошлой ночью случилось всё, просто всё. Мать села на край кровати. Вот что случилось прошлой ночью. Я приготовила на ужин макароны с сыром. Там были овощи, и ты не хотел их есть, но я заставила тебя, иначе ты не получил бы десерт. Десертом был шарик ванильного мороженого с ломтиками свежих персиков сверху. После этого я прочитала тебе историю про мальчика, который умел летать, но его собака летать не умела, и поэтому мальчик отказался
