Русалочье солнце - Рина Солнцева
И стали тогда Любаше сны сниться о травах да кореньях целебных. Что-то уж знала она, помнила, как Матрёна её наукам разным колдовским втайне от матери учила, а что-то само в голове появилось, будто и сама всю жизнь то знала. Так и стала она травы нужные готовить, то мужу отвар целебный сделает, то свекрови своей. Та против знахарской науки не шла, считала, что доброе то дело, нужное, потому и травки Любаше собирать да вязать помогала. А потом стали бабы младенчиков, что животом маялись, приносить, пострелята прибегали с занозами да укусами собачьими. Чего б не промыть те ранки, чего б не помочь, коль в радость то Любаше, а люду в помощь?
А Стешка, подруга Любашина, сильно колдовством увлеклась. Заходила пару раз к Любаше в новую избу, говорила загадками, издалека, да поняла Любаша, что утянула Стешку другая сторона, тёмная. Звала Стешка Любашу с собой, говорила, власть великая ждёт тех, кто на шабаши летает да Самому поклоняется, но выпроводила её Любаша из дому, сказала, чтоб на порог к ней не являлась боле. Вот и закончилась девичья дружба на том. Видит частенько Любаша, как бывшая товарка ночью ходит на погост, возвращается с мешком. Уж точно не крапиву там собирает для курей. Видно, нашла чёрная книга новую хозяйку, как Любаша от неё отказалась. Как и нагадала ей Лукерья, появился у Стешки муж рыжий, рябой, глаз один зелёный, другой чёрный, как ночь. Как ни проедет по деревне, как собаки вслед ему выть принимаются, дитятю так и пронести мимо страшно: ввечеру точно лихоманка от взгляда его начнётся, сглазивый-то Стешкин муж. Непонятно, чем занимается, да видно, что денежный, всё в избе сидит, не работает, а не голодают с женой. Не по нраву сразу стал он Любаше, почуяла она в нём что-то неладное, ну да пусть. Не будет она больше с чёрными знаться.
Вышла Любаша к излучине. Пусть то место сельские и не любили, боялись его, говорили, бесовское оно, нечистое, да и путь по ночному лесу был к нему труден, только нравилось оно Любаше, спокойно тут было. И именно здесь тогда, уже кажется так давно то было, помог Данила сестрице своей осотницу острую вырвать. Всю жизнь ту ночь Любаша помнить будет, помощь братнину, доброту его. Сейчас бы прижаться щекой к плечу его, рассказать бы, как тревожится о нём, как плачет тихонечко, пока никто не видит. Растёт сынок пусть и с отцом, да без дядьки, ох, любил бы тот племянника, добру бы учил.
Села Любаша на бережку, всхлипнула тихонько, братца любимого вспомнив. Тяжело ей без него было, без взора его синего, без слова ласкового. Пусть и сынок есть у неё теперь, и муж любящий, а брата родного всё равно никто не заменит. Хоть бы весточку какую прислал, хоть бы знак какой подал, всё бы легче стало. Знать бы, можно ли о душе его молиться, умер ли, жив ли?
– Данилушка, милый, – прошептала Любаша, плача, – услышь меня. Дай мне знак, что любишь меня, помнишь. Соскучилась я по тебе, измаялась. Где ты, что с тобой? Коль жив, то в каком ты краю? Коль мёртв, то где покой обрёл?
В тихой ночи не слышалось ни звука, лишь покачивал ветвями ракитник, тревожимый ветерком, переплетались между собой от его мягких прикосновений ивовые косы. В застывшей тишине не раздалось ни звука, застыла Любаша в тоске и боли, засмотрелась на гладкую водную ширь.
Послышался издалека тихий плеск, будто рыба играет, пару раз плеснуло поближе. Покрылась рябью, забурлила река у берега, совсем так, как в тот раз, когда Любашу нечисть речная хотела под воду уволочь. Отшатнулась Любаша, подскочила на ноженьки, уж бежать от воды подальше хотела, да услышала голос родной, знакомый:
– Здесь я, Любаша, – раздалось в тёплом, влажном воздухе, и вышел на берег Данила. Был он, как ушёл: та же рубашка, лишь цветы, вышитые на ней, поблёкли, вымылись краски с тонких нитей. Заглянула Любаша в лицо родное, но не страх, а радость разлилась по всем жилам. Братец то её, счастье-то какое!
Изменился Данила, стал другим, да и пусть. Пусть и вода течёт с его волос, прямых, будто водоросли, а прежде курчавых, лицо у него бледное, зеленью отдаёт, глаза потемнели. Да голос тот же, прежний голос у Данилы, и зовёт он сестру.
Бросилась Любаша к нему, прижалась горячим телом к холодному, пахнущему тиной. Положила ладонь на грудь братнину: не бьётся его могучее, любящее сердце, не дышит брат. Тут бы броситься прочь, убежать бы подальше от излучины проклятой, к сынку милому, мужу любимому, никому никогда не сказывать, что брата мёртвого видела! Да только сама не своя от радости Любаша.
– Мёртв ты, да? – зачем-то спросила Любаша, потекли слёзоньки в три ручья, защипало личико, а сама улыбается, сама по волосам его гладит, наглядеться не может. – Я уж и не чаяла узнать, что стало с тобой. Савелий с мужиками всю деревню исходил, по лесам блукал, а нет тебя, сгинул. Выплакала я очи, измаялась от тоски.
– Утонул я, Любаша, умер, – молвил Данила и поднял голову к луне. Светила она ярко, заливала холодным светом Данилино лицо, такое бледное, мертвенное.
– Отчего? Почему ты так? Неужто плохо тебе жилось? Оставил меня, ушёл, ни слова не сказав! Чувствовала я, знала, что навсегда уходишь!
– Меня лишь ты держала, – молвил Данила, ласково посмотрев на сестру. – А как понял, что Савелий любит тебя, защищать станет и беречь, так и решил, что уйти готов. По моей то воле было, никто не убивал меня, не принуждал. Прости, что страдала ты, что искала меня. Да коли б сказал я тебе в ту ночь, куда идти собираюсь, не пустила бы ты меня.
– В ноги бы кинулась, пиявкой бы повисла, да не пустила бы! Не отдала бы смерти тебя!
– А я сам ей себя отдал.
– Как же так… – прошептала Любаша, и сжалось её сердце от жалости к брату. – Теперь навеки ты тут? Один-одинёшенек?
– Навеки, Любаша, – ответил Данила, кивнув. Блеснули его очи, отразили лунный свет. – Да не один я. Есть у меня речная жена, Дарьюшка моя.
Подошёл Данила к воде, вывел за руку девицу с распущенными власами, тонкую, как тростинка. Стало быть, возлюбленная у Данилы – русалка, не один вечность коротать будет.
– То, Дарьюшка, сестрица моя, Любаша. И тебе
