Русалочье солнце - Рина Солнцева
– Тело, может, и ушло ещё живым, а душу тогда ты мою убил. От боли она тогда померла, уже неживое тело ты тогда из рук выпустил. Пусть и ушло оно само, да уже тогда нежитью я стала. А что потом сталось, так в том я сама виновата, мой то грех. За него сейчас расплачиваюсь, сам видишь. Но твой грех страшнее, кровавее, – молвила русалка, и стыла от голоса её кровь, поднимались волосы на затылке. Тянет от неё сыростью и холодом, как от могилы разверстой, да туда-то и заведёт речная бесовка отца Власа, не выпустит уже.
– Нет на мне греха, это ты грех воплощённый, дьяволова блудница. Завлекла меня в сети свои взором чистым, речами кроткими, обликом ангельским. А у самой душа гнилая да порочная, коль ты руки на себя наложила! Не может человек с божьей искрой в душе грех такой совершить! Значит, была в тебе червоточина, была слабина, коль враг человеческий смог тебя на это толкнуть. А потому не вини меня! Коль отступилась ты от Бога ещё при жизни, так нет в том моей вины!
Подалась русалка вперёд, дёрнулся было отец Влас ноги поскорей унести, подобру да поздорову, но стылость разлилась по телу, окаменело оно. И с места не двинуться, не то, чтоб сбежать.
– Не тебе о Нём говорить, не его ты слуга. Ты слуга того, к кому я сейчас в руки попала, у него душа моя. Только я его рабой после смерти стала, а ты ещё при жизни сам ему себя вручил. Променял место у престола Его на девичьи слёзы, на огонь сладострастия. А потому Он не спасёт тебя, сколько ни зови его, сколько ни молись. Проведу я тебя к тому, кто уж давно ждёт тебя. Наблюдает он за тобой, каждый шаг твой, каждую мысль твою он знает, читает в сердце твоём, как в книге открытой. И радость ему великую дела твои приносят.
Зло звучал Дарьин голос, пылали зелёные очи в ночной мгле. Двинулась она к Власу, протянула к нему руки. Зашептал он горячо, резали горло слова, будто каждое из них было лезвием обоюдоострым:
– Не пройдёшь ты, отродье бесовское, не тронешь раба божьего. Сам Господь мне стеной, защитит меня от напастей врага, не оставит на погибель. Свят, свят, свят…
Схватился Влас за чётки, что на шее у него висели, поднял повыше крест. Зашептал было молитву, да вылетели все слова из головы, будто воробьи, застряли в зубах. Знай повторяет Влас: «Спаси и помилуй», «Свят-свят…», да кому только молится сам не ведает. Вот всё тише и тише льются слова, уж сил нет у отца Власа, чтоб молвить их, леденеют губы, стынет сердце.
Подошла Дарья близко-близко, протянула руку, схватила Власовы чётки. Тут-то и окаменел от страха священник – не боится нечисть креста животворящего, коснулась вещи, в церкви освящённой. Испарилась вся надежда, заменила её пустота, гулкая, бескрайняя.
– Неужто… Неужто креста не испугалась?..
Дарья хищно улыбнулась, потянула Власа за чётки вниз. Подогнулись Власовы ноги, пал священник на холодную землю двора, будто куль с мукой.
– Неужто… Покинул меня Бог?
– Не покидал тебя Бог, – молвила Дарья, покачала головой. Попали на лицо отца Власа брызги речной воды, а поблазнилось ему, будто было то масло кипящее, железо раскалённое. – Сам ты Бога покинул. А коль от одного господина ушёл, так к другому придёшь. Грош цена твоей вере, нет её. Коль ты сам не веришь, не станут ни крест, ни вода святая тебе защитой. Хоть все молитвы перечитай, а толку от слов тех не будет.
Взвыл тут отец Влас, разлился под кожей животный страх. Такой же испытывают звери, почуяв лесной пожар – дикий, первобытный ужас, совершенная безысходность. Пробовал он было уползти, впивался перстами в твёрдую, истоптанную копытами скотины да каблуками землю, да предало его непослушное тело. Пал он на спину, задышал тяжело, взглянул в последний раз в тёмное ночное небо так, будто в жизни ничего краше не видывал. И ощутил, как тяжело вдыхать ему ледяной ночной воздух, обжигает он нутро, будто и не лето сейчас, а ночь Крещенская. И пахнет не разнотравьем он, не сеном да навозом, а водой болотной гнилой, землей с погоста, жирной, разрытой.
Встала перед ним Дарья на колени, коснулась чела его лёгкой рукой, что в красноватом сиянии месяца выглядела почти живой, и забулькало что-то в горле у отца Власа, встало поперёк горла. Скривилось его испуганное лицо, схватился Влас за шею, задыхаться начал. Потекла из его горла вода да с тиной вперемешку, застревала она в курчавой бороде, лезли из горла водоросли длинные, будто змеи. Захлёбывался отец Влас бескрайним потоком, задыхался, а вода всё текла, текла…
До самых пор, пока тело не дёрнулось в последней судороге, стояла над ним Дарья, смотрела каменным взглядом. Не было в ней ни капли жалости к тому, кто лишил её жизни, кто подтолкнул к смертному греху. Знала лишь, что теперь точно закрыта для неё дорога к прощению: коль русалка решит за смерть свою отомстить, так вечно жить ей на речном дне, никогда не будет ей даровано покоя. Не отмолят её душу потомки, запрещено то будет для них. Если бы отбыла она свой русалий срок смиренно, пела бы песни, пусть и творя зло по наущению Водяного, то смогла бы она заслужить отдохновение. Пусть нескоро, пусть призрачная та возможность, но она была. А теперь никогда ей не бывать.
Скоро уж и рассвет. Петухи запоют, проснутся кони на привязях, затрясут гривами, заржут зычно. А пока тишина царит над Покровкой, предутренняя, хрупкая.
Из низин поднимался густой, как молоко, туман. Был он не белым, как молоко, а седым, как голова древней старухи. Выплеснулся, словно из разбитого кувшина, залил крыши изб, укрыл дворы с сараями. Дарья шла сквозь туман к лесу, пока ночь светлела, ожидала прихода солнца.
Дарья знала, что испарится с первыми же рассветными лучами, сольётся с сединой тумана, поднимется над полями и лугами высоко-высоко. Как, должно быть, прекрасен лес, хороша излучина с такой высоты! Увидит ли она эту красоту, запомнит ли? Или же растворится в этой высоте, потеряется в потоках ветра, разнесётся по всему свету? А может, наоборот: упадёт она
