Шишимора - Маша Ловыгина

— А уж это не тебе решать.

— Не мне?! Уж не твоей ли очередной козе?! Да я тебя... — Аглая не успела закончить фразу, как Борис вдруг со всего размаху ударил ее ладонью по лицу.

Аглая вскрикнула, отшатнулась к стене и больно ударилась затылком. На мгновение свет померк, а внутри образовалась давящая на виски пустота.

— Только попробуй еще вякнуть! — наконец сквозь звон в ушах услышала она голос мужа. — Только попробуй. Голодранка!

Она не только попробовала, она собрала вещи и. оказалась перед фактом: пойти ей действительно было некуда. У нее были кое-какие деньги на первое время, но квартира, в которой они жили, принадлежала Борису. Это она в свое время сделала страшную глупость, поддавшись на уговоры тогда еще будущего мужа — продала доставшуюся ей от бабушки однокомнатную квартиру. Деньги были нужны Борису для бизнеса, и в тот момент Аглая посчитала свое решение правильным. Она любила его и верила, что вытянула счастливый билет. Ей, выпускнице художественного училища, было на тот момент всего девятнадцать, она мало что смыслила в жизни, так что в Борисе увидела то самое крепкое плечо, за которым хотелось спрятаться и наконец выдохнуть. Поначалу так и оказалось: она быстро забеременела и испытывала необыкновенное счастье от мысли, что подарит своему избраннику ребенка. Однако скоро поняла, что совсем не знает Бориса. С каждым днем в его характере она с удивлением открывала все новые и новые черты, которые ставили ее в тупик.

Нет, начиналось все очень даже красиво. Аглая переехала в его квартиру с балконом, который выходил на красивый парк. В этом парке она планировала гулять с коляской. Ей доставляло радость заниматься хозяйством и готовить вкусные борщи, стирать и гладить его рубашки. Она даже рисовать перестала, потому что Борис не переносил запах красок и масел. К тому же его раздражал художественный беспорядок, да и времени с маленьким ребенком на творчество уже не оставалось. Поэтому все ее холсты очень скоро отправились в подвал, где вскоре благополучно испортились после протечки труб.

Борис занимался грузоперевозками. Вложенные от продажи ее квартиры деньги пошли на покупку нового автомобильного ангара. Бизнес процветал. Это все, что Аглая знала о делах своего мужа.

Она верила в любовь, но со временем осознала простую истину — Борису нужна была тихая покорная жена, которая не скажет и слова поперек. Бытовая зависимость постепенно перерастала в психологическую, и Аглая поняла, что совсем скоро станет лишь тенью своего мужа. Впрочем, не ею ли она была с самого начала?

Ее просто использовали. Борис вел привычный образ жизни — тот, о котором она не имела ни малейшего представления. Вернее, находила объяснения, оправдывая его загулы тяжелой работой и ответственностью. А он являлся домой пьяным, устраивал скандалы, насмехался над ней, укорял в несостоятельности и непривлекательности. Тимофей был слишком мал и требовал к себе внимания, и она не могла найти возможность, чтобы очнуться от этого страшного сна. Ей было действительно страшно оказаться лицом к лицу с новой действительностью, которая поглощала, засасывала ее, словно болотная трясина.

И все же всему когда-нибудь приходит конец. И ее терпению он тоже пришел. Она знала, что Борис ей не верен, что у него много любовниц и случайных связей. Об этом говорило не только его поведение, но и все те вещи, по которым женщина узнает об изменах. Собственно, Борис особо и не скрывался. Более того, словно специально, обозначал это. Вся их жизнь стала похожа на театр абсурда или пошлый анекдот, но от этого сравнения смеяться хотелось меньше всего.

Одежда Бориса провоняла чужими духами, женщины звонили ему даже тогда, когда он находился вместе с ней и Тимошей. Красивое лицо Бориса в этот момент становилось хищным, он упивался растерянностью Аглаи и ее плохо скрываемой обидой. Ему нравилось играть на ее нервах. Он говорил ей, что это звонки по работе, и она зря волнуется. Она хотела верить, все еще цепляясь за те чувства, что испытывала к нему в первые годы совместной жизни. Пыталась делать вид, что ей все равно, но у нее ничего не получалось.

Если это была ревность, то Аглая всем сердцем возненавидела это чувство. Ведь ревность происходила из любви, а любить она уже не могла.

Чтобы снять квартиру и как-то существовать, требовались средства и немалые.

Все чаще Аглая подумывала обратиться за помощью к своей подруге Ирине Новиковой. Ирина выросла в обеспеченной семье и могла позволить себе ссудить денег на первое время. Потом Аглая рассчитывала устроиться на работу, закрепиться и, возможно, даже взять кредит на квартиру. До этого, конечно, было еще далеко, но с чего-то надо было начинать.

Аглая справедливо полагала, что Борис не станет противиться разводу. В этом не было смысла. Их отношения уже перешли ту грань, когда можно было что-то вернуть. Конечно, Аглая надеялась, что у ее мужа хватит совести обеспечить собственного ребенка, но то что он захочет отобрать его у нее — у матери! — стало для нее еще большим ударом, чем все остальное.

— Зачем тебе Тимофей? — выкрикнула она, чувствуя, как слезы градом катятся по щекам. В груди горело и саднило так, будто он вколол в ее грудь вилку и теперь наматывает на нее жилы, готовясь одним движением вырвать их вместе с сердцем. — Он никогда не был тебе нужен!

— Вот как ты заговорила? Забеременела, заставила на себе жениться, а теперь бравируешь этим?

— Я... я... — задохнулась от гнева Аглая.

— Заткнись и слушай! — отчетливо повторил Борис. — Сын останется со мной! Надо будет, мать к себе заберет. Уж она получше тебя управится.

Свою свекровь Аглая боялась. Первый раз та прибыла через неделю после их росписи. Расписались они с Борисом без помпы, ресторана и гостей. Аглая была уже глубоко беременна, ей было не до того, но все же она радовалась тому, что стала женой. А вот мать Бориса, наоборот, всем своим видом выказывала недовольство произошедшим, и как бы Аглая не пыталась убедить ее в том, что у них с Борисом все хорошо, лишь качала головой и скорбно поджимала тонкие бледные губы. Она была вдовой, работала директором коммерческой гимназии и обо всем имела свое исключительное мнение.

Она постоянно была недовольна Аглаей и не скрывала того, что считает ее малолетней стервой, окрутившей ее сына. Когда родился Тимофей, у свекрови вообще сорвало «крышу». Все, что делала Аглая, было неправильно: памперсы