Домой в потёмках - Дин Кунц
Женщины вечно ему улыбались и подмигивали, без всякой причины касались его руки или плеча. Когда амиго было по четырнадцать, они учились в девятом классе и только-только стали амиго, Ребекка объявила, что Бобби-Шэм обладает харизмой. Его это возмутило. Она ведь не клеилась к нему. Все четверо одинаково боялись сексуальности и одинаково презирали всю эту чмоки-чмоки, звёздно-глазую, держание-за-ручки, шоколадно-цветочную романтику. Даже не просто презирали. Испепеляли презрением. Заявление Ребекки шокировало ещё и потому, что в те годы она вовсе не была хорошенькой. Её едва можно было назвать хоть сколько-нибудь прилично выглядящей. Она сама стригла себе волосы — так, будто в приступе злости на саму себя; не пользовалась никакой косметикой, кроме туши, из-за которой выглядела чахоточной; носила бесформенную одежду и вообще смотрелась так, словно жила в мусорном контейнере. Кто бы мог подумать, что она вообще способна распознавать харизму или обвинять в ней мальчишку? Даже будь она тогда такой же ослепительной красавицей, как сейчас, четырнадцатилетний Бобби всё равно оскорбился бы не меньше. Харизма ему была не нужна; никакой харизмы у него не было; и он не принял бы её даже под дулом пистолета. Он настаивал, что он такой же ботан, как и остальные, такой же лузер, как они. И целую неделю доказывал свою истинную природу, производя ароматные пуки, пока несправедливое обвинение в харизме не было снято.
Если бы улыбающаяся, подмигивающая медсестра не принесла третий стул, а, наоборот, унесла бы те два, что уже стояли в палате Эрни, Бобби, Ребекка и Спенсер этого бы даже не заметили. Они всё ещё находились в том первом периоде почтительного потрясения перед бедой Эрни, когда казалось неправильным садиться, говорить громче нескольких шёпотом сказанных слов или проверять телефон на письма и сообщения, которые могли прийти, пока они шли от парковки. На этой стадии привыкания казалось, что им следует смотреть только на Эрни и на экран, где отображались его жизненные показатели, и размышлять о хрупкости жизни.
Они занимались этим меньше двух минут, когда пульсирующие и взлетающие линии на мониторе перестали пульсировать и взлетать, цифровые показатели обнулились, и тревожный сигнал монитора взвыл. У Эрни пошла прямая линия.
10
Случается худшее, а потом ещё хуже
Вокруг кровати теснились врач, три медсестры и молодой человек, чью карьерную траекторию определить было бы затруднительно; все они с театральным пылом пытались вернуть Эрни к жизни. К его груди приложили электроды ручного дефибриллятора.
— Отойти! — объявил врач.
Потом ещё раз. И в третий.
— Отойти! Отойти!
Ему ввели какую-то инъекцию, потом ещё одну. Ему оттягивали веки, прикладывали стетоскопы и совершали прочие действия с той всеобщей поспешной решимостью, какая бывает в эпизоде «Анатомии страсти», только без гнета запутанных личных отношений и крайнего сексуального напряжения между теми, кто так героически трудился в этой реанимационной команде.
Эрни их срочности не разделял. В конце концов его неподвижность утихомирила тех, кто хлопотал вокруг него, и их охватила профессиональная печаль. Отключая пациента от всех устройств, которые не сумели сохранить ему жизнь, они одарили собравшихся друзей сочувственными взглядами в духе «что уж тут поделаешь» и тихо пробормотанными соболезнованиями. А потом ушли спасать кого-нибудь, кто не был так решительно настроен оставаться мёртвым.
На глазах у Ребекки выступили слёзы. Это были настоящие слёзы, не вызванные слезогонным карандашом или ломтиком лука, не плод выдающегося актёрского мастерства, хотя и этого у неё было немного. Она любила Эрни, своего амиго, и вид его — лежащего белого, как простыни, — был невыносим. И всё же слёзы не покатились у неё по щекам, и она не разрыдалась, потому что внезапно поняла: Эрни на самом деле не умер.
— Он не умер, — прошептала она в то самое мгновение, когда Бобби и Спенсер прошептали те же слова, словно были греческим хором, сообщающим зрителям важную драматическую подробность, которую непременно нужно знать, но которую само действие, возможно, не донесло бы в полной мере.
Никакое слово, кроме оцепенения, не могло бы описать выражения их напряжённых лиц. В таком случае уместнее всего второе значение этого слова в большинстве словарей: «ошеломляющее изумление», потрясённое неверие, эмоционально заряженное до предела.
— Тогда, в старые времена, — сказал Бобби, вспоминая, — люди, которых мы знали и которые были в коме, просто приходили в себя. Ведь они просто приходили в себя, да? Что-то я совсем не помню, чтобы они сначала умирали, а потом просыпались. Мне не нравится эта стадия, когда человек как будто мёртв. Особенно когда речь об Эрни.
Спенсер, поражённый ещё больше своих амиго тем, что сам только что заявил, будто Эрни не умер, сказал:
— Люди в коме? Я не... Я не помнил никаких людей в коме, пока ты об этом не заговорил. Я не помню, кто они были, где это было и почему. Но, Господи, были ведь люди в коме, правда? И немало.
Ребекка подошла к двери и закрыла её, чтобы их не подслушали.
— Сегодня утром по телефону мы с Бобби вспоминали людей в коме. Мы не знаем, кто они были и почему были в коме, но тогда, в старые времена, мы сталкивались с ними не раз. Я как будто даже вижу их, понимаешь, внутренним взглядом. Жуткие.
И тут всё стало ещё жутче: дверь открылась, и в палату вошла Бритта Хернишен.
11
Попрощаться можно по-разному
Профессор Бритта Хернишен никогда просто входила в комнату; она появлялась. Даже спустя столько лет Ребекка так и не решила, замирает ли эта женщина на пороге, чтобы заранее прописать и отрепетировать своё появление, или же источает драму с не большей осознанностью, чем выдыхает углекислый газ.
Дверь в больничную палату была тяжёлой, чтобы хоть немного глушить звуки, и снабжена такими петлями, чтобы не распахнуться резко настежь и не сбить с каталки пациента. И всё же сейчас она распахнулась так, будто в неё ударила сверхъестественная сила. Бритта вошла с той же властностью, с какой генерал Джордж Паттон пересекал сцену, обращаясь к своим войскам. На ней были чёрные туфли на каблуках, сурово скроенный серый вязаный костюм с короткой накидкой в тон и чёрная шляпка-клош с серым пером.
Остановившись в трёх футах от Ребекки, она оглядела её с головы до ног и сказала:
— Что это за нелепый наряд на вас?
