Домой в потёмках - Дин Кунц
Текущие расходы на исследования делили между собой Фонд Кеппелуайта, Центры по контролю и профилактике заболеваний, Агентство по охране окружающей среды, ЦРУ, фонд чёрных операций Министерства обороны, Zippy’s Healthy Juice Bars, что вполне могло быть ширмой для некой организации сомнительных намерений, и крупное голливудское агентство талантов, отказавшееся называть себя. Такой набор участников наводил на мысль, что Институт Кеппелуайта — это государственно-частное предприятие, охватывающее политический, военный, медицинский, высокотехнологичный и развлекательный секторы экономики, то есть сочетание интересов, которое должно было бы встревожить широкую часть СМИ, местных политиков и жителей города. Но, разумеется, никого ничего не тревожило, кроме денежных приливов, которые эта таинственная операция приносила в местное сообщество.
Когда Ребекка припарковалась у больницы и уставилась на огромный комплекс, возвышавшийся за ней, она вдруг поняла, до чего странно, что ни она, ни кто-либо из её дорогих амиго прежде даже не задумались, не связаны ли их проблемы каким-то образом с этим местом. Их уверенность в том, что кто-то стёр из памяти куски прошлого, дурные сны, которые их мучили, состояния фуги у Спенсера, собственная одержимость Ребекки чистотой поверхностей, почти лихорадочная потребность Бобби всё время путешествовать, убеждённость Эрни в пугающей хрупкости природы и его интерес к романам о промывке мозгов и амнезии — могло ли всё это, каждая странная нить, вести к Институту Кеппелуайта? Не было ли само их нежелание задаваться этим вопросом признаком того, что ими психологически манипулировали, отбивая охоту даже рассматривать такую возможность? Да, может быть, но разве это не попахивало теорией заговора? Не слишком ли всё складно? Может быть. Наверное. Но всё же, когда они соберутся вместе, им стоило бы это обсудить. Позже. Сейчас значение имел только Эрни в своей коме. Когда Эрни станет лучше, тогда они и займутся вопросом института. Может быть, соберутся на Рождество и как следует покопаются в этой теме. Или весной.
Прежде чем выйти из машины, она приняла меры предосторожности, которые должны были сделать её менее узнаваемой и избавить от бесконечных просьб об автографе, неизменно забавлявших её амиго. Ещё она надеялась защититься от похищения каким-нибудь безумным фанатом, который запер бы её в подвале и стал бы зачитывать ей вслух свой сценарий четвёртого фильма «Визг». Гримёры на её телешоу часто говорили ей, что без макияжа она выглядит иначе, но, как ни странно, даже красивее, чем с ним. Поэтому она энергично протёрла лицо несколькими влажными салфетками. Поскольку она была известна своей светлой, растрёпанной стрижкой средней длины, она надела каштановый парик до плеч. Зрение у неё было идеальное, но очки с прозрачными линзами и черепаховой оправой довершили её превращение.
Ребекка чувствовала себя полной дурой, когда изображала инкогнито, особенно если её всё равно узнавали. Самые глазастые поклонники обычно советовали ей, как улучшить маскировку: приделать кривые зубы, наклеить бородавки театральным клеем, добавить фальшивые лучевые шрамы и, неизбежно, надеть маску Джуди Гарленд. Намерения у них были добрые, но Ребекка смущалась так, будто её поймали на подготовке к ограблению банка.
В 4:42 она вышла из машины и вошла в больницу.
9
Миг Эрни
Палата 340 в мемориальной окружной больнице была похожа на бесчисленное множество больничных палат по всей Америке. Серо-голубой виниловый пол в крапинку. Две белые стены. Две бледно-голубые стены. Окно открывало вид на мир, полный надежд, — для тех, кто поправится и выйдет отсюда, — но почти ничего не значило для тех, кому предстояло умереть здесь.
Эрни лежал на спине, с чуть приподнятым изголовьем; к нему тянулась трубка дополнительного кислорода, оканчивавшаяся зажимом на носу, линия капельницы, соединявшая подвешенный пакет с глюкозой с катетером в руке, и разные провода, передававшие на большой монитор сведения о сердцебиении, работе лёгких, давлении и уровне кислорода в крови. Монитор время от времени попискивал, издавал короткие, но зловещие сигналы и музыкальные трели, словно основное назначение этой сложной машины состояло в том, чтобы приманивать к себе мелких птиц. Выглядел Эрни плохо.
Спенсер, Бобби и Ребекка обнялись, но поначалу не заговорили — так сильны были их чувства.
У Бобби-Шэма подкашивались ноги от потрясения при виде мертвенной бледности Эрни, от тревоги, что его амиго больно или страшно. И вместе с тем его переполняло горькое чувство несправедливости оттого, что такая кроткая душа, как Эрни, должна страдать. А ещё Бобби давило то особое мучительное состояние — предвестие горя, — которое приходит, когда ты ещё не можешь до конца признать, что худшее и вправду может случиться.
Без сомнения, Ребекка и Спенсер чувствовали нечто похожее. Но каждый человек устроен по-своему и переживает собственную мешанину борющихся друг с другом эмоций. Бобби мог бы попытаться представить, что ещё чувствуют его амиго. Однако как писатель он и так посвящал этому слишком большую часть своей жизни, ломая голову над чувствами персонажей своих книг, стараясь их понять, выяснить, какого чёрта они сделают дальше и почему. Хватит. Он знал, что чувствует сам, и этого должно было быть достаточно.
Уж точно он не собирался спрашивать Ребекку и Спенсера, что они чувствуют. Когда-то это был участливый вопрос, но его лишила всякой законности бесконечная орда туповатых репортёров, сующих микрофоны несчастным очевидцам и спрашивающих: Что вы почувствовали, когда увидели, как мост рухнул и поезд со всеми пассажирами полетел в бездну? Что вы почувствовали, когда террорист тупым ножом отрезал язык вашему брату? Что вы почувствовали, когда увидели, как вашу жену и ребёнка подхватил смерч, будто они были просто ещё одним куском мёртвого мусора? В большинстве случаев вам вовсе не нужны тончайшие подробности чьих-то обнажённых эмоций; общего представления о том, что человек, должно быть, чувствует, вполне достаточно, чтобы общаться с ним, не доводя его до психотического срыва. К тому же если у парня на уме было нечто неподобающее, он ведь не ответил бы на ваш вопрос про смерч, выпалив: Да это был лучший, чёрт возьми, день в моей жизни! Теперь мне не придётся поджигать дом вместе с ними, чтобы получить страховку.
В палате стояли два стула с прямыми спинками для посетителей. Медсестра принесла третий. Она
