Домой в потёмках - Дин Кунц

один похоронщик, Спенсер отправился на поиски инвалидного кресла и очень скоро ввязался в спор о шляпах.

Ему вовсе не хотелось ввязываться в спор о шляпах. Кому бы захотелось? Просто иногда так бывает, когда сходятся два человека — незнакомых друг другу, — один с неколебимыми убеждениями, а другой спешит по неотложному делу и потому не расположен терпеть дураков.

Этого досадного отвлечения не случилось бы, будь мемориальная окружная больница так же основательно укомплектована инвалидными креслами, как рассчитывал Спенсер. При таком изобилии хромых, калечных и немощных больница должна быть буквально завалена инвалидными креслами. Особенно сейчас, в час ужина, когда пациенты лежат у себя в кроватях, тянут еду через соломинки, давятся плохо пережёванной курятиной или настолько одурманены лекарствами и растеряны, что пытаются есть желе пальцами. Позже, во время посещений, ещё можно было бы ожидать, что они станут выкатываться из своих палат, стараясь избежать родственников, явившихся отчитывать их за дурные привычки, доведшие их до больницы, — но только не сейчас, когда на десерт дают пудинг.

Большинство людей считали, что пудинг — едва ли не единственная приятная вещь в больнице, но Спенсер не любил пудинг до такой степени, что точнее было бы сказать: терпеть его не мог. Он предпочёл бы пудингу операцию на грудной клетке. Исключение составлял крем-брюле. Крем-брюле он обожал. Впрочем, если бы вы в хорошем французском ресторане назвали крем-брюле «пудингом», то вполне заслужили бы, чтобы шеф-повар лично подошёл к столику и отлупил вас большой лопаткой.

Спенсер внезапно почувствовал голод, но был уверен, что ни в мемориальной окружной больнице, ни в какой-либо другой больнице Соединённых Штатов крем-брюле ему не предложат. Он уже подумывал подойти к посту медсестёр и спросить про инвалидное кресло, но вовремя удержался, потому что не представлял себе, как продолжить разговор, если медсестра спросит, для кого ему оно нужно. Он сильно сомневался, что ему пойдут навстречу, если он скажет: Мёртвому из палаты 340. Ужинать он не может, по телевизору ничего интересного не показывают, вот я и решил прокатить его по этажу, пусть на других пациентов посмотрит. Лучшего объяснения он придумать не мог, и это наводило на мысль, что Бритта Хернишен, пожалуй, была права, утверждая, что художник, работающий в визуальной среде, вряд ли бывает особенно одарён словами.

Поэтому он зигзагами двинулся по обеим сторонам главного коридора третьего этажа, заглядывая в палату за палатой в поисках незанятого инвалидного кресла, которое можно было бы реквизировать ради спасения Эрни от грядущего бальзамирования. Уже начиная думать, что им придётся спускать своего не-мёртвого амиго из окна на самодельной верёвке из простыней, он обнаружил именно то средство передвижения, которое ему было нужно, — в палате 315.

Палата была двухместная. Пациент у дальней от двери койки лежал без сознания и питался через капельницу, поэтому больничная рубашка у него не была заляпана едой, и в любом случае он был не в том состоянии, чтобы возражать, даже если бы кто-то вытащил из-под него саму кровать.

Судя по имеющимся уликам, пациента у ближней к двери койки друзья звали Буч. К изголовью его кровати были привязаны три ярких гелиевых шарика из блестящей фольги. На первых двух было написано: «Выздоравливай, Буч» и «Любим тебя, Буч». На третьем красовалось красное сердце и имя «Буч».

Когда вошёл Спенсер, верхняя часть кровати была поднята, и Буч сидел, уставившись на содержимое своего подноса с ужином так, словно и задавленную на дороге падаль находил аппетитнее.

Буч ничуть не походил на человека, который, по чьему бы то ни было мнению, мог бы преподавать балет или играть на флейте в оркестре. Руки у него были мощнее медвежьих, хоть и несколько менее волосатые. Грудь казалась такой необъятной, что он мог бы отдать половину её для пересадки какому-нибудь тщедушному человеку и всё равно не сумел бы найти себе рубашку по размеру. Поскольку шея у него была такой же широкой, как бритый череп, голова напоминала миномётный снаряд, приваренный к плечам. Лицо у него, возможно, было бы даже приятным, если бы он не хмурился и если бы сама эта хмурость не навевала образов средневековых палачей в чёрных кожаных штанах и жилетах, размахивающих огромными топорами с бритвенно-острыми лезвиями.

Хотя кресло принадлежало больнице, а не пациенту, и хотя медсестра наверняка принесла бы другое, стоило попросить, Спенсер был достаточно запуган внешностью Буча и потому вежливо осведомился:

— Можно я ненадолго его возьму? На минутку. На две, на три. Быстренько прокачу одного друга.

Хмурое неодобрение на лице Буча сменилось столь же напряжённой озадаченностью. Вместо того чтобы ответить на просьбу Спенсера, он задал свой собственный вопрос грубым голосом:

— А это ещё что за шляпа?

Одетый, как и всегда, в один и тот же наряд, принц галерей Дустерхайта, примерно так же, как покойный писатель Том Вулф неизменно появлялся в белых костюмах-тройках, Спенсер обычно вообще не думал о том, что на нём надето. За долгие годы фетровая шляпа с круглой тульей и заломленными полями почти стала продолжением его головы. Он часто просто забывал, что она на нём. Поэтому он сказал:

— Шляпа? Шляпа? Какая шляпа?

— Какая шляпа? — озадаченность на лице Буча сменилась раздражением. — Да та шляпа, что у тебя на башке. Я такую идиотскую шляпу видел один-единственный раз — на каком-то фрике в кино.

По раздражительности Буча и его требовательному тону Спенсер решил, что этот человек привык властвовать над другими и привык, что ему подчиняются.

Можно было бы ожидать, что Спенсер Трудав вежливо объяснит: он известный художник, а в наше время знаменитым художникам, писателям и музыкантам часто советуют воспринимать одежду как часть собственной стратегии узнаваемости. Но объяснять он не стал. На миг он забыл об инвалидном кресле и перешёл в режим обороны.

Не слишком часто, но, как правило, в самый неподходящий момент Спенсер раздражался куда сильнее, чем могли бы раздражаться другие люди, став мишенью для чьего-то бездумного замечания. Если бы мы сейчас ударились в поток фрейдистской болтовни, омывающий многие современные романы, нам, вероятно, пришлось бы продираться через двадцать четыре страницы сцен о том, как мать Спенсера отправилась искать ту свободолюбивую себя, которую утратила где-то по дороге жизни, и как более тупые подростки Мейпл-Гроува травили мальчишку. Если бы мы нырнули глубоко-глубоко в психику Спенсера, мы бы узнали одну из их дразнилок: Спенсер Трудав — такой один. Мама ушла, и папа свинтил. Эй, вот фрик! Вот же фрик! И тогда нам стало