грязную работу, которую я не мог делать сам. Он стал моим палачом, моей тенью, моим грехом.
— Спасибо тебе, Пантелей, — сказал я просто.
— Не за что, ваше высочество, — ответил он. — Я присягу давал. И не только царю, но и России. А вы — Россия и есть. Теперь.
Я не стал спорить.
Сцена 6. Удар по центру
К зиме 1882 года подполье было обезглавлено. Исчезли почти все лидеры "Черного передела", несколько ключевых фигур "Народной воли" (несмотря на формальный роспуск, они продолжали действовать), десятки исполнителей, связных, содержателей конспиративных квартир.
Оставшиеся в панике бежали за границу — в Швейцарию, во Францию, в Англию. Там, в эмигрантских кругах, они кляли русский деспотизм, проклинали цесаревича-убийцу, писали гневные статьи в газеты. Но Европа, наученная горьким опытом (кто забудет британскую эскадру на дне Босфора?), не спешила верить этим крикам.
— Русские воюют с террористами, — писали лондонские газеты. — Это их внутреннее дело.
— Цесаревич Николай проводит жесткую, но необходимую чистку, — вторили берлинские.
— Россия наводит порядок, — одобрительно кивали в Вене.
Общественное мнение Европы, подогретое страхом перед русским оружием и русскими "адскими машинами", молчало.
---
Часть 4. Цена победы
Сцена 7. Тень на душе
Но внутри меня что-то надломилось. Я по-прежнему работал, встречался с министрами, инженерами, военными. Я ездил на стройки, запускал новые заводы, принимал парады. Я улыбался Дагмар, играл с детьми, шутил с Сашей. Но ночами я не спал.
Перед глазами вставали лица. Я никогда не видел тех, кого убирал Пантелей, но я знал их имена, их биографии, их судьбы. Среди них были фанатики и убийцы, но были и заблудшие, и случайные, и просто глупые молодые люди, которых засосала страшная машина революции.
Однажды ночью мне приснился сон. Я стоял на краю огромной ямы, полной тел. Они смотрели на меня мертвыми глазами и молчали. А я не мог отвести взгляд.
Я проснулся в холодном поту. Рядом спала Дагмар. Я смотрел на ее лицо, освещенное лунным светом, и думал: ради нее. Ради детей. Ради страны. Это того стоило.
Но легче не становилось.
Сцена 8. Исповедь
Весной 1882 года я поехал в Сергиев Посад, в Троице-Сергиеву лавру. Официально — на богомолье, с семьей. Неофициально — искать ответа.
Старец, к которому меня привели (я не спрашивал имени), был древним, высохшим, с глазами, которые, казалось, видели насквозь. Он выслушал мою сбивчивую исповедь (я не называл имен, не говорил деталей, просто сказал, что брал на душу грех убийства ради спасения) и долго молчал.
— Чадо, — сказал он наконец, — ты правитель. На тебе ответ за миллионы. Ты не можешь жить как простой человек. Твой долг — защищать. Даже ценой греха.
— Но грех остается грехом, — сказал я.
— Остается, — кивнул старец. — И ответ за него ты понесешь. Но если бы ты не взял этот грех, кто-то другой взял бы грех смерти невинных. Твоих детей. Твоей жены. Тысяч людей, которые погибли бы в смуте. Выбирай, какой грех легче.
— Мне не легче, — сказал я.
— Не должно быть легче, — ответил он. — Кому легко убивать, тот уже не человек. Ты страдаешь — значит, ты жив. Значит, душа твоя не окаменела. Молись. И живи дальше. Делай свое дело.
Я вышел из кельи и долго стоял на паперти, глядя на золотые купола. Где-то внизу, в лаврском дворе, Дагмар с детьми кормила голубей. Ольга смеялась,
