Безродный - Шурик Сливкин

Никто не пошевелился. Только Марго чуть наклонила голову — целительница, привыкшая слушать то, что под словами.

— У меня нет фамилии в документах, потому что её вычеркнули. Двадцать лет назад. В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое декабря. — Он посмотрел на Леру. — В ту самую ночь, о которой ты вчера рассказала. Когда четыре рода пошли на пятый.

Лера не отвела взгляд. Она знала. Не всё, но достаточно — она сама это сказала ещё на крыше, давно. Но одно дело знать, и совсем другое — слышать, как человек называет себя сам.

— Меня зовут Кирилл Громов, — сказал он. — Я из того рода, который вы все учили на истории как мятежников. Подавленных объединёнными силами Четырёх Дорог. Ваших отцов. — Он перевёл взгляд на Данилу, на Леру, и не стал смотреть на Марго, потому что у Марго отца в той ночи не было, у неё был дед, и дед был по другую сторону. — Меня вынесли из того дома младенцем. Я не помню. Меня растили в Капотне, в приюте, под чужим именем, и я не знал, кто я, пока не приехал сюда.

Тишина держалась.

Данила разомкнул руки. Медленно. Сложил их обратно.

— Седьмой канал, — сказал он негромко. — На полуфинале. Ты не блок мой погасил. Ты его… съел. Я почувствовал. Как будто в меня вместо стены воткнули дыру.

— Нулевая стихия, — сказал Кирилл. — Поглощение. Её больше нет ни у кого. Только у Громовых был седьмой канал. Из-за него нас и убили — не из-за мятежа. Мятеж придумали потом, чтобы было что написать в учебнике Белозёрского.

— Поглощение, — повторил Данила. — Это та фиолетовая хрень на тебе?

— Побочка. — Кирилл закатал рукав. Под кожей, у запястья, тянулись тонкие сиреневые линии — слабее, чем на банкете, Марго гоняла их каждый день, но совсем убрать не могла. — Чем больше беру чужого, тем глубже трещины. Слоями. Марго их сводит. Поэтому она знает дольше всех.

Марго кивнула, не поднимая глаз от сумки.

— Мой дед изучал это, — сказала она тихо. — Якоб Козырев. Полиморфное ядро. Он написал работу о том, что будет, если два носителя такого ядра окажутся рядом и активируются одновременно. — Она наконец подняла голову, и в её каштановых глазах золотые крапинки стояли неподвижно. — Сила не складывается. Она умножается. Без потолка. Дед написал это — и его убили. Через неделю. Несчастный случай.

— Поэтому я с тобой, — сказала она Кириллу, и сказала просто, без надрыва, как говорят вещь, которую решили давно и пересматривать не собираются. — Мой дед погиб за тот же секрет, который сидит в тебе. Я не отойду в сторону.

Кирилл сглотнул. Это было неожиданно — не сопротивление, не страх, а вот это спокойное «я с тобой». Он готовился к другому. Он тридцать четыре года готовился к другому.

Лера отлепилась от окна.

— Я знала, — сказала она. — Не всё. Но достаточно. Я узнала тебя ещё осенью — не лицо, движение. Так двигаются те, кто уже умирал. — Она помолчала. — Мой отец был одной из Четырёх Дорог. Он там был, в ту ночь. И он, и отец Данилы, и… — она запнулась, — и многие. Я выросла в доме человека, который убивал твой род. И я говорю тебе это в лицо, потому что иначе всё остальное не имеет смысла.

— Зачем тогда ты здесь? — спросил Кирилл.

— Потому что я не выбирала отца. — Лера сказала это ровно, фарфорово, но под фарфором что-то дрогнуло. — И потому что вчера ты чуть не сказал мне на балконе что-то настоящее. Я хочу дослушать.

Данила хмыкнул. Встал. Подошёл к Кириллу вплотную — на голову выше, плечи как у грузчика, и Кирилл на секунду напрягся, потому что Волковы бьют без предупреждения, его этому отец научил, Игорь Волков, рангом Столп.

Данила протянул руку.

— И чё, — сказал он. — Думаешь, я тебя сдам? Громов?

Кирилл смотрел на ладонь.

— Ты дрался со мной честно, — сказал Данила. — Ты мог меня размазать на полуфинале — я теперь понимаю, мог, — а ты сделал так, чтобы я ушёл с арены на ногах и думал, что почти выиграл. — Он криво усмехнулся. — Я, конечно, всё равно понял, что ты поддался. Я не тупой. Но ты поддался красиво. — Рука осталась висеть в воздухе. — А теперь ты стоишь тут и рассказываешь нам то, за что тебя Канцелярия в землю закопает. Зная, что любой из нас может пойти и продать тебя. И всё равно рассказываешь. — Он покачал головой. — Обидно, Громов, если ты решил, что я из таких. Жми давай. Рука затекла.

Кирилл пожал руку.

Хватка у Данилы была как тиски — он, кажется, не умел иначе, — но Кирилл выдержал, и что-то в груди, та самая стена, треснуло ещё на палец.

Остался Лёха.

Все обернулись на него — не сговариваясь, просто потому, что он один не сказал ни слова. Лёха всё так же стоял у двери, руки в карманах, и смотрел не на Кирилла, а куда-то между ним и окном.

— Лёх, — сказал Кирилл.

Лёха вздрогнул. Поднял глаза. И Кирилл увидел в них то, чего не понял тогда, но запомнил, — что-то загнанное, мелкое, виноватое, как у собаки, которая знает, что нашкодила, и ждёт, когда заметят.

— Я… — Лёха откашлялся. — Я из малого рода. Щёлковы. Земля. Слабая Искра. — Он усмехнулся, и усмешка вышла жалкая. — Меня тут вообще никто не замечает. Я мебель. Сосед Безродного, который таскает хлеб. — Он сглотнул. — Поэтому если кому надо что-то узнать про тебя или передать кому-то — лучше меня никого нет. Меня не подозревают. Меня просто… не видят.

Он выдохнул, будто собрался с духом для большого.

— Давай я буду твоими ушами, — сказал Лёха. — Я могу шляться где угодно, и никто слова не скажет. Принести-унести. Подслушать. Я малый род, Кирилл. Это один раз в жизни пригодилось — вот сейчас.

В комнате стало тихо.

Кирилл смотрел на Лёху и чувствовал, как внутри тёплое — благодарность, дурацкая, детская, — и не знал, что Лера в этот момент чуть прищурилась, а Марго опустила взгляд обратно в сумку, потому что обе они, каждая по-своему, услышали в этом «давай я буду твоими ушами» одну неправильную ноту. Слишком быстро. Слишком готово. Как будто человек уже пробовал.

Кирилл не услышал.

— Спасибо, — сказал он. — Всем. Я не умею это говорить, так что скажу один раз. — Он обвёл их взглядом — Данилу, Леру, Марго, Лёху. — Я тридцать… много лет никому не доверял. И, наверное, зря дожил до того, чтобы начать сейчас. Но