Безродный - Шурик Сливкин
Лера не успевала отразить всё. Зеркало — одно. Зверей — четыре.
Она выбрала. Хладнокровно, в долю секунды — то, чему Ледовских учат с детства. Отразила два самых опасных — те, что шли в голову и в грудь. Два других приняла на себя.
Огонь сбил её с ног, протащил по бетону, опалил левый бок мундира. Но она уже бросала контратаку — лёжа, с земли, вытянув руку: не иглы, не зеркало, а копьё. Сплошной ледяной шип, толщиной в руку, выросший из пола прямо под ногами Данилы.
Данила, добивавший её сверху огнём, не увидел копья снизу. Шип ударил вверх, в грудь — и в последний миг изогнулся, расщепился, обхватил его правую руку до плеча коконом льда. Не пробил. Сковал.
Данила взмахнул левой — огненная вспышка, последняя, в упор.
Лера откатилась.
Вспышка прошла над ней, опалив волосы.
И оба замерли. Данила — с рукой, закованной в лёд до плеча, не способный больше атаковать справа. Лера — на полу, обожжённая, с инеем, тающим в её волосах. Ни один не мог нанести добивающий удар. Ни один не сдавался.
Гонг.
— Время, — голос Дронова. — Пять минут. Бой окончен по лимиту. Решение — за судейской коллегией.
Совещались недолго. Кирилл видел, как Корнеев что-то сказал — коротко, два слова. Дронов кивнул.
— Победа присуждается Ледовской Лере. По контролю поля и техническому преимуществу. Волков провёл бой с большей силой, но Ледовская — с большим расчётом. На арене расчёт бьёт силу.
Зал взорвался.
Данила стоял, тяжело дыша, рука всё ещё во льду, который медленно стекал водой по красно-чёрному мундиру. Лицо — каменное. Он повернулся туда, наверх, в третий ряд, где сидел отец.
Игорь Волков встал. Не зааплодировал. Не нахмурился. Просто — встал, посмотрел на сына сверху, секунду, две, — и пошёл к выходу. Через весь сектор, мимо людей, которые расступались перед Столпом, не оборачиваясь.
Данила смотрел ему вслед.
Он проиграл, — подумал Кирилл из тени. — Не Лере. Отцу. Снова. Как проигрывал всю жизнь.
Лера поднялась с пола — медленно, держась за обожжённый бок. Подошла к Даниле. Протянула руку.
Данила смотрел на неё. На лёд, тающий на его собственной руке. На девушку, которая его победила.
Потом — пожал. Крепко.
— Хороший бой, Волков, — сказала Лера. Тихо, без маски, на одно мгновение — почти тепло. — Ты меня чуть не убил.
— А ты меня заморозила, как рыбу в проруби, — буркнул Данила. И — неожиданно — усмехнулся. Криво, через силу, но усмехнулся. — Реванш на следующем турнире.
— Договорились.
Зал скандировал её имя. Ледовская. Чемпионка Зимнего Турнира первого курса. Где-то в задних рядах четверо в гражданском что-то записывали в планшеты. Канцелярия фиксировала всё. Кто силён. Кто слаб. Кто — аномален.
Кирилл нашёл Никиту после.
Не искал — знал, где. На крыше южного корпуса, на бортике, ноги свисают над пятью этажами пустоты. Снег шёл реже, чем вчера, — крупные хлопья, медленные, кружащие.
Кирилл сел рядом. Не вплотную — в трёх метрах. Резонанс. Двенадцать метров — предел, пять — опасно, три — глупо. Но он сел, потому что устал считать метры с собственным братом.
— Красивый финал, — сказал Никита, не оборачиваясь. — Девочка-лёд хороша. Холодная голова, горячая воля. Редкое сочетание. — Пауза. — Но не тот бой, который я хотел увидеть.
— Я знаю, какой ты хотел.
— Знаешь. — Никита повернул голову. Шрам от виска к уху белел в сумерках. — Ты и я. На арене. Открыто. Два Громова, резонанс, фиолетовый на глазах у трёхсот. Я хотел проверить, готов ли ты к этому. Готов ли перестать быть тенью самого себя.
— И что увидел?
— Что не готов. — Никита смотрел в снег. — Ты проиграл Волкову нарочно — чтобы не выйти в финал, чтобы не встретить меня. Ты прячешься, младший. Прятался семнадцать лет в этом теле и будешь прятаться дальше, пока кто-нибудь не сорвёт с тебя маску силой. А когда сорвут — а сорвут обязательно, — ты не будешь готов. И тогда фиолетовый увидят не триста человек на безопасной арене. Его увидят те, кто двадцать лет ждал случая.
Кирилл молчал. Снег ложился на плечи, на волосы.
— Я прячусь, потому что иначе — смерть, — сказал он наконец. — Не игра. Не урок. Лаборатория, вскрытие, конец. Ты сам написал: «торопись». Я и тороплюсь — по-своему. Тихо. Кривой дорогой. Потому что прямая дорога к силе один раз уже привела меня к клинку в спину.
Никита посмотрел на него странно.
— Клинок в спину, — повторил он. — Откуда у семнадцатилетнего сироты такая фраза?
Кирилл понял, что сказал лишнее. Маска дрогнула. Он закрыл её обратно.
— Из книг, — сказал он ровно.
— Из книг. — Никита не поверил. Но и не стал давить. Встал, отряхнул снег. — Ладно, младший. Прячься. Пока можешь. Но запомни две вещи. — Он поднял палец. — Первая: среди тех, кому ты доверяешь, есть человек, который сливает тебя Рысину. Я перехватил факт передачи — не содержание, не имя. Но факт есть. Кто-то из твоих четверых работает на Канцелярию.
— А вторая?
Никита поднял второй палец. И впервые за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то, кроме льда и насмешки. Тревога.
— Вторая. Тебя отравят. Скоро. Я не знаю когда и чем, но я знаю — это уже решено. Не Рысиным. Выше. И отравят не чтобы убить — чтобы заставить твоё Ядро сорваться. Чтобы фиолетовый прорвал наружу, при свидетелях, без шанса скрыть. Тогда тебя возьмут — законно, при всех, под предлогом «аномалии». — Никита натянул капюшон. — Не пей ничего, что наливают другие. Не ешь ничего, что приготовили не на твоих глазах. Слышишь?
— Слышу.
— Не слышишь. — Никита шагнул к краю крыши, к пустоте. — Ты слишком привык доверять девочке-льду и волчонку. А доверие — это и есть тот бокал, в который льют яд.
Он шагнул в тень за трубой. Контуры размылись, истончились, как дым.
И — пустота. Снег. Бортик. Никого.
Кирилл остался один на крыше.
В кармане завибрировал телефон. Лёха.
«Финал — ОГОНЬ!!! Лера заморозила Волкову руку как мороженое!!! Ты видел копьё снизу??? Я считал — она держала температуру минус сорок при том, что Волков жарил под двести!!! Это физически невозможно, Кирилл, физически!!! Завтра банкет, пойдём вместе? Я никогда не был на банкете. У меня даже мундира приличного нет.»
Кирилл смотрел на сообщение.
Лёха. Лопоухий.
