Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

Я активировал Стальное эхо, за секунду формируя возле себя безликую человеческую фигуру моего роста и телосложения, с мечом в руке. Одновременно Живая броня затянула моё тело адаптивным сплавом от подошв до макушки, превращая кожу в металл, и я сделался неотличим от собственной копии. Двое одинаковых металлических воинов рванулись к Хладу, петляя и меняясь местами на бегу.

Надеюсь, ты хорошо играешь в напёрстки, падаль.

Двойник нырнул в разрыв между торсами, в рану от Маяка.

В ту же секунд некроплоть сомкнулась за ним, как капкан. Из глубины полости хлестнули чёрные жгуты, в которые Хлад вложил остатки концентрированной некроэнергии, оплели копию и сжали. Металл затрещал, вмялся и скрутился в бесформенный ком за две секунды. Всё-таки ловушка. Абсолют ждал меня именно здесь.

А я уже находился в другом месте. Оттолкнувшись магнитной силой от арматуры, торчавшей из земли, я взлетел к горловине левого торса и влетел в неё ногами вперёд, проломив остатки обожжённой мускулатуры.

Полость внутри торса оказалась огромной, куда больше, чем можно было предположить снаружи. Обугленные рёбра уходили вверх, как своды собора, обнажённая мускулатура стен влажно поблёскивала в багровом полумраке, и под ногами хлюпала чёрная маслянистая жидкость, затёкшая сюда со дна общей полости. Жар, смрад, мокрая скользкая поверхность мёртвых мышц, которые ещё пыталась сжиматься и вытолкнуть меня обратно. Я побежал вглубь, и стены торса пульсировали вокруг меня в такт ударам гигантского сердца.

Через миг на моём пути выросло огромное лицо.

Оно проступило из мяса, как маска, вросшая в стену: мужчина пятидесяти лет с густой светлой бородой и прямым шрамом через нос, оставшимся ему ещё в молодости от лезвия чужого топора. Глаза у лица были пустые и тёмные, будто залитые смолой до краёв, и я узнал его мгновенно, хотя не видел почти тысячу лет.

Мой отец.

До сердца оставалось рукой подать, надо лишь пробить этот торс насквозь, через спину и вросшее в мясо лицо. Я перехватил Фимбулвинтер обеими руками и занёс над головой.

Лиц практически исторгло из себя ледяной луч, а затем он… рассыпался. Глаза отца вспыхнули, но не светом, а чем-то иным, чему у меня не нашлось названия. Оно проступило в чёрной глубине, и зрачки вынырнули из смолы, мутные, расплывчатые, как луна за рваной тучей. Губы, до этого шевелившиеся механически, замерли. Потом отец заговорил. Голос был хриплый, надтреснутый, голос человека, который молчал тысячу лет и разучился выталкивать слова из горла. Каждое давалось ему с невероятным усилием. Я почти видел поводок Того-кто-за-Гранью, окутавший его разум.

— Всегда… стой… крепко… сынок.

Меч завис в воздухе. Мои руки отказались опускать его, а голове билась простая мысль: отец сумел перехватить контроль на миг, чтобы остановить убийственную атаку.

Мне было четырнадцать, когда я услышал эту фразу впервые. Первый настоящий бой, набег Алчущих на прибрежное поселение, и тварь, стоявшая передо мной, была вдвое выше мальчишки с отцовским топором. Я замешкался, потому что мелкий щенок имеет право растеряться перед чудовищем, даже если он сын самого ярла Сигурда Железного Кулака. Отец прикончил Трухляка, и тяжёлая ладонь его легла мне на загривок. Именно эти слова он сказал, именно с этой интонацией, ровной и жёсткой, без тени нежности или утешения, как скальное основание, на которое можно опереться всем весом.

Тот-кто-за-Гранью не мог этого знать. Ментальную копию можно склеить из памяти мертвеца, но интонацию нельзя повторить настолько точно. Её можно только прожить.

А этот голос смог, и моё горло обожгло от осознания.

Стиснув зубы, я рассёк лицо надвое. Фимбулвинтер прошёл через скулу отца, через нос со шрамом, через бороду, которую я помнил с детства, и открыл путь в общую полость. Из разреза хлынула чёрная маслянистая жидкость, я протиснулся сквозь разрубленные рёбра, соскользнул по мокрой внутренней поверхности торса и оказался внутри.

Полость была огромной. Сердце висело надо мной без видимой опоры, и каждое его сокращение прокатывалось по стенкам дрожью, а красные нити разлетались во все стороны при каждом ударе, дотягивались до стен, цеплялись и втягивались обратно. Чёрно-фиолетовый кристалл Эссенции пульсировал внутри сердечной мышцы, и свет его был слабым, неровным, как у фонаря, в котором дотлевает масло. На дне полости плескалась маслянистая жидкость, вздувались пузыри и лопались стонами на неизвестном языке.

Руны на гарде Фимбулвинтера вспыхнули. За тысячу лет владения мечом я ни разу не видел их такими — они всегда тлели вполнакала, и я считал, что так задумано. Сигурд ковал это оружие для войны с Бездушными и вложил в него что-то, о чём не успел мне рассказать, потому что умер раньше. Тысячу лет эта особенность дремала в металле, ожидая создателя, и теперь, услышав его, раскрылась. Тот-кто-за-Гранью вшил крупицы моего отца в Абсолюта, чтобы сломать мою волю, а вместо этого разбудил клинок, выкованный тем, кому принадлежал этот голос. Что-то в Фимбулвинтере откликнулось, как пёс, услышавший мёртвого хозяина, и я ощутил канал, которого раньше не было: кровь — руны — лезвие. Прямая линия от моей жизни до цели.

Против Мора я сжёг половину жизненной силы и год лежал пластом, потому что Королевское проклятие, прежде чем добраться до врага, прожигало дорогу через мои собственные магические каналы. Я был и стрелком, и стволом, и тот каждый раз оплавлялся. Связь лежала на поверхности, и я злился, что не увидел её раньше: меч привязан к крови владельца. Королевское проклятие сжигает жизненную силу… кровь. Фимбулвинтер мог стать линзой, внешним проводником, который примет на себя откат и сфокусирует удар, выведя его через лезвие, а не через мою плоть. В результате четверть силы через меч могла ударить не слабее половины, пропущенной через тело.

Так я и поступил, и ощущение было такое, словно кто-то распахнул заслонку печи у меня внутри. Тело загорелось, и загорелось по-настоящему: вены на руках вздулись и засияли, проступив под кожей огненными разводами, кожа между ними побелела и натянулась до полупрозрачности, и по сосудам бежало что-то раскалённое, уже не совсем кровь.

Воздух вокруг задрожал, чёрная маслянистая жидкость под ногами вскипела и зашипела, а стены полости, мокрая мускулатура Абсолюта, задымились от жара, который шёл не снаружи, а изнутри, из меня. Каждый удар сердца вгонял в клинок новую порцию огня, и Фимбулвинтер отзывался, принимая пламя в себя, как расплавленное золото заполняет литейную форму. Лёд Ледяного серебра на лезвии вспыхнул золотисто-белым, и первозданное пламя продолжилось из клинка, удлинив его на два метра раскалённым лезвием из чистого света, от которого полость озарилась