Битва за Москву - Михаил Дорин
«Бычий глаз» — компас КИ-10, мелко дрожал возле отметки 95 градусов. Вновь очередной порыв ветра и снова параметры начинали сбиваться.
И опять на указателе поворота скольжения чёрный «шарик» ушёл в правую сторону.
— Шарик боится… ноги. И идёт за… ручкой, — проговорил я вслух известное правило.
Отклонив правую педаль, я вернул «шарик» в центр стеклянной колбы, а ручкой управления удержал стрелку крена на нуле. Двигатель ровно гудел на 2200 оборотах в минуту, температура воды и масла держалась в норме — около 85 и 90 градусов.
В тесной кабине стоял запах сырости, смешанный с едким ароматом разогретого масла. Если бы не важность нашей задачи и той плёнки, которая у меня на борту, я бы «до победного» летел под облаками.
Прошло уже 8 минут, но мозг периодически всё равно отказывался верить показаниям приборов. Казалось, что самолёт задирает нос. Вроде надо сразу толкать ручку от себя и пытаться выровнять его. Но это всё лишь иллюзия.
— 23-й, ещё 4 минуты тянем, чтоб наверняка, — подсказал я в эфир Артемьеву.
— Понял тебя.
Хоть мы уже и пролетели «ленточку», снижаться над районом боестолкновений не стоит. Могут и свои подстрелить «вываливающуюся» пару самолётов.
Я продолжал всматриваться в приборы, как вдруг серая пелена перед остеклением фонаря внезапно потемнела. В доли секунды показался расплывчатый силуэт самолёта с выпущенными стойками шасси.
— Посторонний вверх уходит! — успел только я произнести в эфир.
Прямо передо мной пронеслась размытая тень, и сквозь рёв моего двигателя прорвался чужой пульсирующий гул и знакомый вой сирены. Буквально в десятке метров над плексигласом фонаря пролетел Юнкерс Ju-87.
Я только и успел выхватить взглядом лишь тёмное брюхо с тусклым крестом и законцовку крыла, прежде чем пикирующий бомбардировщик растворился во мгле.
— Передо мной кто-то прошёл. Болтануло! — крикнул Артемьев.
— На приборы смотри! На приборы!
В ту же секунду мой ЛаГГ-3 влетел в спутную струю. Самолёт вновь швырнуло вправо. Внутреннее ощущение, что истребитель начинает переворачиваться на спину и срываться в штопор.
Виски мгновенно запульсировали, а дыхание остановилось.
Я сразу вцепился в ручку управления, не позволяя ей уйти куда-то в сторону. А ведь желание взять её на себя было огромным. Вновь я бросил взгляд на прибор «Пионер».
Шарик скольжения улетел в самый край стеклянной колбы, а стрелка крена подошла к отметке 45°. Сразу же и вариометр показал вертикальную скорость снижения.
Я сразу начал вытаскивать самолёт из сваливания и выравнивать после такой болтанки. Мозг продолжал бороться с ощущениями, ставя во главу показания приборов.
Секунда, две, три, четыре… «Шарик» пополз обратно к центру.
— Вот… так, — произнёс я и выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как под гимнастёркой течёт пот.
Я выровнял крен, проверил вариометр и высотомер. Стрелки стабилизировались на прежних отметках.
— 23-й, на связь, — запросил я Борисовича
— Нормально всё. Хорошенько… болтануло. Держу курс 90 градусов, высота 800.
— Понял. Рассчитываем снижаться через 3 минуты.
Через указанное время я предупредил Артемьева, что начинаю снижаться по прямой. Обороты немного сбросил, чтобы не разогнать самолёт сверх меры на снижении. И далее отклонил ручку управления от себя.
Стрелка вариометра качнулась вниз, зафиксировав вертикальную скорость снижения в 3 метра в секунду. В это же время и высотомер начал «отматывать» показания.
— 400 метров… 350… 300, — отсчитывал я вслух.
Но в кабине по-прежнему был полумрак, а за стёклами клубилась серая мгла.
— 300 метров в облаках. 250… 200, — проговорил я уже в эфир.
И вот теперь облачность казалась более светлой и неоднородной. Я контролировал приборы, не допуская крена, и продолжал визуально искать землю.
И в этот момент серая пелена вдруг разорвалась.
Сплошное «молоко» сменилось клочьями тумана. В следующую секунду истребитель вывалился под нижнюю кромку облачности.
— Выхожу… 150 метров, — произнёс я, чтобы меня слышал Артемьев.
Перед глазами развернулась панорама раскисших от осенних дождей полей, пожелтевших перелесков. А ещё я узнал извилистую ленту реки Сейм.
— Снижайся с курсом 70°. Я на 100 метрах.
— Понял. Начал, — ответил мне Артемьев.
Я плавно довернул истребитель, чтобы река оказалась у меня по левому борту. Следом начал сверять ее характерные изгибы с картой в наколенном планшете.
— Вышел… эм… не знаю, где я, — произнёс Сергей Борисович.
Я быстро осмотрелся, но ЛаГГа моего ведомого не увидел.
— Реку наблюдаешь? — запросил я.
— Сейчас. У меня справа. А вон, и тебя наблюдаю! — быстро восстановил ориентировку Артемьев.
Вскоре он пристроился ко мне слева, а я продолжил искать глазами следующий ориентир. Через минуту по правому борту показалась чёткая линия железнодорожной ветки Коренево — Льгов.
— Пойдём по «компасу Кагановича», — дал я команду в эфир, намекая на ориентировку по железной дороге.
— Принял. Я слева на месте.
— Наблюдаю.
До аэродрома оставалось буквально две-три минуты полёта по прямой. Через это время мы вышли на Льгов и отвернули к нашему лётному полю. Выполнив проход и выпустив красную ракету, мы сделали ещё один круг над аэродромом.
Следом вышли на посадочный курс и уже приготовились выпускать шасси.
— 23-й, Пасеке, вам на круг. 88-й, посадку разрешил. Садиться на левую сторону, она посуше, — дал команду дежурный по стартам на аэродроме Льгова.
— Понял. Дайте команду ещё одну машину подготовить, — произнёс я в эфир, выровнял самолёт под нижней кромкой и выпустил шасси.
— Дадим, 88-й.
Через минуту колёса шасси коснулись влажной осенней травы. Затормозив, я начал заруливать на стоянку. Подрулив в район капониров, на краю лётного поля, я выключил зажигание. Винт дёрнулся и замер.
Открыв фонарь, я начал быстро вылезать из самолёта. Даже мой механик Степан Донских не успел ещё подойти к истребителю, а я уже выскочил из кабины.
— Акимыч, самолёт подготовили? — спросил я.
— Он уже готов. Пупкин… ну этот… с гнусавым голосом в нём сидит, — ответил старшина, помогая мне снять парашют.
Я освободился от лямок парашюта и заспешил в сторону землянки, где сидел командир БАО Максим Болтов. Но только я сделал несколько шагов, как заметил ещё несколько самолётов на стоянке, плотно укрытых маскировочными сетями и спрятанных под деревьями.
Четыре борта я узнал. Это были самолёты моей эскадрильи. А вот ещё четыре ЛаГГа были мне неизвестны. Издалека их особо было не рассмотреть. Возможно, это самолёты эскадрильи капитана Ростислава Шадрина.
