Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов
Прыжков у меня оставалось штуки три, каждый жёг резерв, которого и так не хватало. Потратить один просто на то, чтобы оглядеться, было глупо. Но сидеть в глухой обороне и ждать, пока погасну, — ещё глупее.
Хлоп.
Я переместился за одну из колонн, вжался спиной в холодный камень, погасил перья до тлеющих полос, чтобы собственный свет не бил в глаза, — и наконец посмотрел не на волны пепла, а сквозь них, туда, откуда они шли.
И вот тут я увидел.
Жилы. Десятки серых жил, натянутых от стен к середине зала: от колонн, от сводов, от треснувших плит — к чаше, а от чаши вверх, в самого Тихона. В темноте их было толком не разглядеть, но при каждой вспышке моего огня они проступали и снова гасли, как провода над дорогой в свете молнии.
А ведь пепельная магия-то шла не от Тихона. Он даже не впитывал эту энергию и не прогонял через себя, а просто направлял её в мою сторону. Выходит, самого старика сейчас колотить без толку. Бить надо туда, откуда к нему течёт сила.
Над головой зашуршало, и с колонны потёк пепел. Раздумывать было некогда. Резерва у меня осталось всего ничего, и весь его надо было потратить с толком.
Крылья я полностью убрал, что далось мне откровенно непросто.
Ведь всё нутро буквально вопило, что снимать единственную защиту — чистое самоубийство: кокон был всей моей бронёй, и стоило его убрать, как любой удар пепла может стать для меня смертельным.
Но выбора не было. Крылья жрал мой огонь быстрее всего остального, а магической энергии у меня оставалось на самом донышке. Прятаться в глухой обороне стало роскошью, которую я себе больше позволить не мог.
Огонь стёк с перьев, и голые лопатки обжёг мёртвый холод зала.
Освободившейся рукой я на бегу выдернул меч и провёл ладонью по клинку, от рукояти к острию. Метка под пальцами отозвалась сразу, будто ждала этого с самого начала боя, и по стали побежало истинное пламя Морнов.
Ну что, дед. Поиграли по-твоему — теперь пришёл мой черёд.
Первую жилу я перерубил, не сходя с места, — ту, что тянулась к чаше от ближней колонны. Клинок прошёл её насквозь с одного маха, огонь тут же прижёг срез, и обрубок, лишившись подачи, повис серой култышкой. В глубине стены что-то тяжело лопнуло, будто оборвали натянутый канат, и по всей колонне пошёл низкий гул.
Тихон впервые за бой вздрогнул. Ровное лицо перекосило, он рявкнул что-то короткое и злое, чего я не разобрал, и вскинул руку.
Зал ответил ему. Слева на меня пошла пепельная масса, на подлёте сбиваясь плотнее, темнея и тяжелея, и к боку мне прилетело уже не рыхлое облако, а плотный кулак размером с человеческое туловище. Я успел уйти. Кулак вспорол воздух там, где я только что стоял, и с маху вошёл в плиту — та лопнула, брызнув каменной крошкой мне по голеням.
Вот оно что. Всерьёз эта дрянь бьёт, только когда сгущается в плотный кулак. А у всего плотного есть вес, есть инерция, есть замах, который видно за полшага. Против такого я понимаю, как сражаться. Считай, всю жизнь только этим и занимался.
А дальше пошла рутинная работа.
Удар шёл за ударом, но теперь я заранее читал его направление, по тому, как перед ударом пепел сбивался плотнее. Первый пропустил над собой в перекате и на выходе, не вставая, достал клинком жилу у дальней колонны: сталь прошла, огонь прижёг срез, жила обвисла. Под второй ушёл подкатом и на нём же перерубил ту, что тянулась у самого пола. Третью снял на развороте, не глядя. Рука уже сама знала, где её искать.
С каждой перерубленной жилой храм терял ещё один канал, по которому гнал в старика пепел, и удары шли всё реже и слабее. А те, что всё же шли, в меня не попадали. Тихон привык, что жертва приходит к нему сама, ложится смирно и ждёт своей участи. А вот я уворачивался: катился, нырял, менял направление через шаг, и пепел за мной не поспевал.
Пепел за мной не поспевал. Чтобы ударить всерьёз, ему каждый раз приходилось сгущаться в плотный кулак, а на это уходило чуть больше времени, чем нужно было мне, чтобы уйти с линии удара. Даром это, правда, не давалось: свинец в руках дополз от предплечий до плеч, замах пошёл тяжелее, клинок будто сам прибавил в весе.
На шестой жиле старик меня на этом и поймал. Удар подгадал ровно под замах: руки заняты, клинок в жиле, уйти можно только бросив её недорубленной. Чего я делать не стал.
Дорубил — и тут же расплатился. Пепел хлестнул слева под рёбра, и весь левый бок мгновенно отказал. Не заболел, а именно отказал: онемел от подмышки до пояса, как отсиженная нога, и воздух теперь входил только в правую половину груди. Цену эту я знал заранее, ещё когда убирал крылья.
А старик наконец перестал играть. До сих пор он бил лениво, вполсилы, будто отгонял муху и ждал, пока я выдохнусь. Теперь он понял, что не дождётся, и это ему очень не понравилось.
С каждой перерубленной жилой пепел вокруг него редел, а сам Тихон серел лицом, будто силу теперь тянули прямо из него. Храм под ним пустел, и старик знал это не хуже меня.
А потом перерубленные концы поползли.
Они не умерли, когда я их отсёк. Серые обрубки отрывались от стен, тянулись по плитам к середине зала и один за другим вливались в чашу, как ручьи в воронку. Стены за ними гасли, зато чаша разгоралась: зола в ней больше не шипела, а кипела, и с каждым втянутым обрубком гул под полом делался ниже и гуще.
Тихон не латал пробитые бреши. Он сливал в чашу всё, что ещё оставалось в стенах, — и с каждым обрубком чаша наливалась силой, а храм вокруг гас.
Рубить жилы дальше смысла не было. Их оставалась ещё дюжина, но дело даже не в счёте: на месте каждой перерубленной храм отращивал новую, и так он мог тянуть хоть до утра — а меня, по самой честной прикидке, хватило бы минуты на полторы. В этой гонке я проигрывал: он восстанавливался быстрее, чем я успевал резать.
