Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов
Пепел дособрался. Куча осела, обвисла хлопьями, и из неё, отряхивая с рукавов последние серые ошмётки, шагнул живой и невредимый Тихон.
— Ку-уда же вы так спешите, — сказал он ровным, целым голосом, будто никакого взрыва и не было.
Голос я не узнал. Слова были стариковские, и говорил вроде бы Тихон, но звук шёл откуда-то снизу, из-под плит, и гудел так, будто говорил не один человек, а весь храм разом.
Сам же старик парил над разрушенной чашей. Между подошвами и камнем оставалась ладонь пустоты. Пепел со всего зала поднимался к нему и медленно шёл по спирали вверх, будто его засасывало в него, как воду в слив, только наоборот. Спина, сквозь которую я прожёг чашу, была цела. И одежда на ней цела, ни дыры, ни подпалины.
А вот с глазами происходило что-то неладное…
Из-под седых бровей на меня смотрели две чёрные дыры — радужка, белки, зрачки, всё залито ровным чёрным до самых краёв. Смотрели пусто, мёртво, будто из глубокого колодца. Тот Тихон, что молился, грозил и закрывал собой чашу, кончился. Тело осталось, только, похоже, там уже был новый пассажир.
— Отсюда… — сказало оно ртом Тихона, — никто не выйдет…
Голос был чужой, и глаза чужие, и стояло передо мной уже не то, с чем я дрался весь этот час. Что въехало в старика вместо него, я не знал и знать сейчас не хотел. Хватало и того, что видел: Тихона больше нет.
Я перехватил Миру поудобнее и повернулся к Вике.
— Забирай её и уходите отсюда.
Она приняла Миру на руки, но по лицу её я уже видел: сейчас начнётся спор.
— Артём, я остаюсь. Вдвоём мы…
— Вдвоём мы тут ничего не сделаем. — Я кивнул на висящую над чашей фигуру. — Твоя гравитация его не удержит, Мира без сознания, так что толку от тебя здесь не будет никакого — только погибнешь. А мне, знаешь ли, не хотелось бы войти в историю как человек, из-за которого сгинула наследница престола.
Иронию Вика пропустила мимо и всё так же сверлила меня взглядом.
— А как же ты…?
— А я его задержу. Сколько выйдет. — Я мотнул головой в сторону пролома. — И давай поживее, у нас тут не спектакль, где злодей вежливо ждёт, пока герои договорят прощальные монологи.
Вика смотрела на меня ещё секунду. Открыла рот, закрыла, прикусила губу — и всё, что она хотела сказать, уместилось в пару слов:
— Какой же ты дурак…
— Знаю. Мне говорили. Иди уже…
Она отвернулась первой. А вот Сизый с места не сдвинулся: набычился, зыркнул на висящую над чашей тварь, потом на меня, и по тому, как он перехватил биту, я понял — сейчас заявит, что своих не бросает. Раскрыть рот я ему не дал. Просто поймал его взгляд и коротко, жёстко мотнул головой: уходи.
Секунду он держал мой взгляд. Потом челюсть у него дёрнулась и он молча подхватил Ермила под руку, подставил плечо Митяю и двинулся к пролому. Приказ есть приказ, даже когда он тебе поперёк горла.
Свет пролома проглотил их, и я остался один.
Теперь, когда торопиться было уже некуда, тело разом припомнило мне всё, что я ему задолжал за этот бой. Разбитая губа набрякла и саднила, во рту стоял вкус крови и каменной пыли. Спину, которой меня приложило о стену, тянуло тупой болью, ссаженные о камень ладони щипало, по виску медленно стекала кровь, и, судя по тому, как заплывал левый глаз, рассекло меня где-то над бровью. Левый бок так и висел мёртвым грузом. Держался я, считай, на одной силе воли и природном упрямстве.
Я медленно поднял с плит погасший меч, встал между чашей и выходом и провёл ладонью по клинку. Метка загорелась тускло, через силу: огонёк пробежал по стали, запнулся, осел и остался тлеть вполнакала.
Ладно. Работаем тем, что есть.
Оно ударило без замаха. Пепел пошёл на меня узкими быстрыми плетьми, со всех сторон разом, и первый же обмен показал: всё, чем я брал старика в этом бою, больше не годится.
Раньше пеплу, чтобы ударить всерьёз, надо было сгуститься в плотный кулак, и я успевал уйти. Теперь оно било прямо из воздуха, из любой точки зала, без замаха и без разгона, и предугадать удар стало попросту невозможно. Раньше пепел шёл по жилам от стен, и я рубил жилы. Теперь зола стекалась к нему сама, отовсюду, и рубить было нечего. А на прыжки, которые спасали меня весь бой, у меня попросту не осталось ни сил, ни резерва.
Всё, что я нашёл против Тихона, против этого больше не работало.
Значит, оставалось то, чему не нужны ни резерв, ни ключи к чужой магии, — тело и клинок.
Первая плеть пришла справа, в шею. Я поднырнул под неё, крутанулся на здоровой ноге и на развороте развалил её клинком пополам — истинный огонь ещё держался на стали и жёг пепел, как весь бой. Пламя лизнуло срез, плеть осыпалась. Вторая метнулась в ноги, снизу, — я перескочил её, коротко, тяжело, левый бок мёртвым грузом потянул вниз, и приземлился уже с уклоном вправо, потому что третья шла в висок и я её встретил в воздухе. Сталь развалила и её.
На чистых рефлексах я всё ещё справлялся. Тело само читало углы, само выбирало, куда сместить вес, куда убрать голову, и делало это раньше, чем я успевал подумать. Будь у меня целыми обе ноги и полный резерв, я бы, может, вытанцовывал так до утра.
Но у меня такой роскоши не было.
Четвёртая пепельная плеть пришла вместе с пятой, с двух сторон разом. Одну я успевал срезать, под другую уйти, но не под обе, а уйти мог только вправо — влево тянул мёртвый бок. Я срезал ту, что шла в горло. Пятая достала плечо. Рука уцелела, только замах стал вдвое короче.
Шестую, в бедро, я уже не срезал и не увернулся. Принял. Выбирать теперь приходилось не как уйти, а какой удар пропустить подешевле для организма.
И каждый пропущенный удар что-то у меня отнимал. Пепел не оставлял ни ожога, ни раны. Он оставлял онемение: там, куда он попадал, мышцы немели и переставали слушаться, как отсиженная рука. После удара
