Восхождение Морна. Том 10 - Сергей Леонидович Орлов
Парочка нехотя кивнула, и я перешагнул границу мёртвой земли.
Звук пропал разом, будто мне ладонями зажали уши. Дождь за спиной смолк, словно кто-то убавил его до полной тишины. Под сапогом хрустнул серый лист, и хруст оборвался на середине, не дойдя до уха. Впереди чернел вход в храм.
Я вошёл.
Внутри было сумрачно, и глаза не сразу привыкли к серой полутьме. Стены уходили высоко вверх, сквозь щели в прохудившейся кровле пробивался мутный свет, и в этих полосах намертво висела пыль, будто приклеенная к воздуху. Посреди зала стояла каменная чаша, здоровенная, мне по грудь, выжженная изнутри до черноты за годы настоящего огня. Над ней клубилось густое серое облако золы, а к нему со всех сторон тянулся пепел: тонкие струйки ползли от стен, от пола, и даже от лежащих на камне людей, будто их подтягивало к чаше.
Этими людьми были Митяй… Ермила… И Мира…
Мира лежала на камне и не шевелилась. Серый налёт покрывал её от лап до загривка, забился в шерсть, а от плеча к шее уже подбиралась седая полоса, та самая, что я видел на Себастьяне. Дышала она мелко, через раз. И от одного взгляда на это у меня потемнело в глазах, кровь ударила в виски, а зубы сжались сами собой.
А потом я задавил это в себе. Всю прошлую жизнь я вколачивал в чужие головы одно и то же. Боец, который не держит себя в руках, проигрывает ещё до начала боя. Вот теперь и мне пришла пора послушать собственный совет.
— Как-то у тебя здесь мрачновато, Тихон, — сказал я расслабленным, ленивым голосом. — Молнии… пепел… пленников зачем-то по кругу разложил. Неужели собираешься меня чем-то удивить?
Из-за чаши, из самой густой темноты, шагнул Тихон.
Только был это уже не тот Тихон, с которым мы вчера познакомились. Деревенский староста горбился, окал по-стариковски, поглаживал бороду и был свойским таким хлебосольным дедком. А этот стоял прямо, расправив плечи, и смотрел на меня с ленивым удовольствием, будто сорок лет таскал тесную обувь и вот наконец её скинул.
— Пришёл, — сказал он почти ласково. — Я знал, что придёшь. За своей кошечкой.
Пока он говорил, я внимательно изучал территорию предстоящего боя.
Сперва свет: три мутных полосы падали из щелей в кровле, слева, по центру и у дальней стены, а между ними лежала тень. Туда и уйду, если прижмёт.
Дальше пленные. Первым делом мелькнула мысль сразу кинуться к ним и попробовать их вытащить. Только лежали они на открытом месте, у самой чаши, а от входа до них шагов двенадцать по полностью открытому пространству. Сунусь туда, и прикрыться, если что, будет попросту нечем. Значит, сначала придётся разобраться с жрецом.
Ну и стены. От стен к Тихону сбегались тонкие серые нити, отовсюду понемногу, будто он потихоньку выпивал всю энергию храма. И как перекрыть этот поток, я совершенно не представлял.
Паршиво.
— Один пришёл, — сказал Тихон, словно только теперь заметил.
Затем он прикрыл глаза и что-то беззвучно зашептал, одними губами. Пепел у его ног дрогнул и потёк к нему, тонкими серыми струйками, а нити, сбегавшие со стен, натянулись и мелко задрожали, будто несли к нему не силу, а голоса. Тихон замер, вслушиваясь во что-то за стенами, а затем по его лицу прошла тень узнавания.
Открыл глаза и улыбнулся.
— Ну да. Остальные двое ждут снаружи… — довольным голосом произнёс он. — Но это ничего. Когда я заставлю тебя кричать от боли, они обязательно прибегут.
Я не ответил. Спустился с приступка, не торопясь, и пошёл вдоль алтаря, разглядывая чашу с золой, пленных у её краёв и самого Тихона. Мне нужно было время, чтобы придумать план. Ещё немного времени…
— Зачем ты это делаешь? — спросил я. — Зачем тебе пленники?
Он ответил охотно, даже с удовольствием, будто давно ждал, кому бы рассказать.
— Десять лет, наёмник. Десять лет я перекраиваю этот храм. Он был огненным — станет пепельным. Медленная работа, тягучая: он поддаётся тяжело, по крупице в год, будто и сам не хочет меняться. Но его можно поторопить. — Он снова повёл рукой над чашей. — Знаешь чем? Правильной смертью нескольких сильных магов. По-хорошему мне тут ещё лет десять сидеть. Я уж и не загадывал, доживу ли, начал подыскивать себе преемника. А тут вы. Сами пришли, миленькие, прямо к порогу, и прямо проситесь под нож.
Зола в чаше вздохнула — поднялась и опала, будто под ней кто-то дышал. И с каждым таким вздохом седина ползла дальше: у Митяя она добралась уже до виска, а Ермил весь стал серым, от макушки до связанных рук, и только грудь ещё вздрагивала.
Времени оставалось всё меньше.
— Сначала я хотел вас отпустить, — продолжал он. — Ступайте, думаю, своей дорогой, целее буду. А потом явилась твоя кошечка. Один раз на неё взглянул, да ещё и рану от неё получил — и понял: непростые вы ребята. С такими ритуал пойдёт вдвое быстрее. Грех упускать такую возможность.
— Наше исчезновение заметят… — сказал я ровно. — И обязательно придут искать.
— Да пускай приходят… — ответил старик, даже не моргнув. — Мне уже без разницы, наёмник. Главное отравить один храм, а зерно само упадёт во все прочие, в каждое погасшее святилище по всей земле. — Голос у него пошёл нараспев, будто он молитву читал. — Прах к праху, серость к серости, и всякий погасший огонь примет пепел. Бог Пепла обязательно заметит мои старания и вознаградит меня.
Оценка тоже не срабатывала — ни на нём, ни на пленных. Пепел глушил её напрочь: тянусь Даром, а обратно ничего, глухая серая пустота.
— То есть, — сказал я, — чтобы всей этой красоты не случилось, мне достаточно тебя прикончить?
Огонь поднялся раньше, чем я договорил. Глаза налились жаром — я не видел, но чувствовал, как по храму заплясали отсветы. За спиной развернулись крылья, два широких крыла живого пламени, и от них по стенам метнулись тени.
Тихон не отступил. Он усмехнулся, поднял руку — и храм ответил ему. Пепел хлынул отовсюду, серые нити натянулись к нему, как десяток шнуров, дёрнутых одной рукой; зола в чаше взвилась столбом, и весь этот мёртвый серый вал качнулся вперёд, набирая вес.
— Ну попробуй… — хищно
