Одиночка. Том 8 - Дмитрий Лим
— Невозможно… — прошептал он. — Я формировал этот лёд тысячу лет. Он замораживал само время. И эта… конструкция… просто проигнорировала его?
Двухметровый тёмный эльф, обряжённый в силу Хранителя Пепла, рванулся вперёд. Синее пламя ледяной силы, вплетённой в его тело, вспыхнуло на кулаках. Он ударил своим тяжёлым обсидиановым молотом со всей силы, вложив в удар всю свою ярость, мощь и синее пламя Искры. Земля под его ногами треснула от одного замаха, а воздух загудел, как натянутая струна.
Молот соприкоснулся с сияющим контуром.
Раздался звук, похожий на треск рвущегося шёлка. Оружие, пережившее тысячелетия войн в Тёмных Землях, рассыпалось в мелкую, блестящую пыль, которая тут же растворилась в морозном воздухе. Жигано остался стоять с одной лишь рукоятью, не веря в произошедшее. Обсидиан, впитавший кровь тысяч врагов, хранивший память о сотнях битв, просто перестал быть. Без взрыва, без осколков. Как файл, перемещённый в корзину и очищенный.
Жигано посмотрел на рукоять. Потом на Эпсилона. Потом снова на рукоять. Его синие глаза — некогда красные, изменённые кристаллом Истинного Льда — потухли.
— Господин, — произнёс он, и в его голосе, обычно грубом и насмешливом, звучала растерянность существа, столкнувшегося с чем-то, выходящим за рамки его понимания. — Я не могу его коснуться.
Эпсилон даже не шевельнулся в ответ на эту бурю. Ему было всё равно. Одним небрежным взмахом руки — жестом, которым обычно отгоняют муху, — он стёр с лица земли половину промзоны.
Звука не было. Взрыва не было. Здания, контейнеры, ржавые конструкции, бетонные плиты — всё просто исчезло. Растворилось в белой вспышке, оставив после себя идеально гладкую, выжженную пустоту. Будто кто-то взял гигантский ластик и провёл им по холсту реальности. Там, где секунду назад стояли стены цеха, теперь зияла зеркальная поверхность, отражающая свинцовое небо. Ни обломков, ни пыли, ни щебня. Ничего. Словно эта половина промзоны никогда не существовала. Даже запах гари исчез. Остался только запах… ничего…
Ворона, которая сидела на крыше, тоже не стало. Вместе с крышей. Вместе с цехом. Я подумал, что это несправедливо. Ворон ни в чём не был виноват.
Ударная волна от этого исчезновения — нет, не воздуха, а самого пространства — отбросила нас, как тряпичных кукол. Меня вмяло в борт «Урала», выбив остатки воздуха из лёгких. Перед глазами заплясали белые мушки. Игнатий рухнул на капот, прижимая к груди ноутбук, как спасательный круг. Раджа швырнуло в контейнер, который устоял чудом, и он сполз по ржавой стене, оставив на металле полоску крови от рассечённого лба.
В тот же миг Катя, не раздумывая ни доли секунды, бросилась вперёд. Она закрыла собой Машу, которая всё ещё сидела на земле, пытаясь осмыслить новое «дыхание» планеты. Невидимая сила — отголосок пространственного стирания — ударила Катю в бок.
Девушка пошатнулась. Из-под куртки брызнула кровь, заливая белоснежный снег алым. Но Катя устояла. Она вцепилась здоровой рукой в брезент, на котором сидела Маша, и держалась, чтобы не упасть и не выдать слабость. Её лицо побелело от боли, но она молчала, стерев с лица все эмоции, лишь побелевшие костяшки пальцев выдавали то напряжение, с которым она цеплялась за брезент. Её ноги подгибались, но она стояла, как стена. Неприступная, окровавленная, но стоящая.
Ус не сдавался, даже когда реальность вокруг нас осыпалась, как штукатурка с потолка в старом доме. Он метнулся к «Уралу» и выдернул из-за сиденья гранатомёт. Старый, советский, с вытертой рукоятью, но вполне рабочий. Камердинер вскинул его на плечо, прицелился в центр светящейся фигуры и нажал на спуск. Его руки не дрожали. Его дыхание было ровным. Его взгляд — абсолютно сосредоточенным. Ус не знал, что такое паника. Он знал только долг и кофе.
Глухой хлопок. Снаряд, оставляя за собой дымный след, понёсся к Эпсилону.
Он не долетел. За метр от сияющих контуров снаряд просто растворился в воздухе. Будто поглощённый самой тишиной. Не было ни вспышки, ни взрыва. Граната просто перестала существовать, превратившись в микроскопическую пыль. Ус опустил гранатомёт и посмотрел на меня. В его обычно непроницаемых глазах читалось полнейшее непонимание. Не страх — именно непонимание. Как у человека, который всю жизнь пользовался проверенным инструментом, и вдруг инструмент перестал работать.
— Господин, — произнёс он ровным голосом. — Рекомендую сменить тактику. Физическое оружие неэффективно.
— Спасибо за рекомендацию, Ус, — процедил я. — Запиши в протокол.
Я стоял, вцепившись в борт броневика, и смотрел на это. Мои ноги подкашивались. В моей груди Искра Пустоты билась в истерике, сворачиваясь в тугой комок и отказываясь реагировать на этот белый свет. Она металась, как птица в клетке, и каждый раз, когда свет Эпсилона касался меня, Искра съёживалась, теряя яркость. Синее пламя на моих пальцах мигало, как лампочка с плохим контактом. Я никогда не чувствовал свою силу такой… маленькой.
Я смотрел на то, как Аранис бессильно опускает руки, понимая, что его магия бесполезна. Как Жигано роняет рукоять от молота, понимая, что его сила ничего не значит. Как Катя истекает кровью, но не сдвигается с места, прикрывая Машу. Как Ус методично перезаряжает гранатомёт, хотя и понимает, что это равносильно попытке остановить цунами плевками.
Рядом со мной Алина шептала что-то на языке Обратных Разломов. Чёрные нити обвивали её руки, дрожа, как натянутые струны. Она пыталась открыть Разлом — маленький, едва заметный, достаточно, чтобы хотя бы эвакуировать Машу. Но нити рвались одна за другой, как паутина на ветру. Хаос не мог пробиться сквозь этот белый порядок. Порядок Эпсилона был тотальным, абсолютным, вездесущим. Он не оставлял места для хаоса. Для свободы. Для нас.
Горькое осознание накрыло меня с головой, окатив ледяной волной бессилия. Мы сражались не с обычным врагом. Не с существом из плоти и крови, которое можно убить, отравить или обмануть. Не с Архитектором, который строит миры, и не с Куратором, который ими управляет.
Это была сама Система.
Она пришла зачистить вирус. Пришла стереть всё лишнее, вырезать
