Одиночка. Том 8 - Дмитрий Лим
— Новгород на связи, — хрипел динамик, выплёвывая слова вперемешку с белым шумом. — Громов, ты жив? Приём.
— Жив, Игнатий, — прохрипел я в ответ, морщась от боли в рёбрах. Каждое слово отдавалось в грудной клетке тупым нытьём, будто там поселился енот и периодически кусал меня за лёгкие. — Передай Крогу, пусть готовит медблок. И ещё… пусть найдёт мне нормальный матрас. Спать на бетонных блоках — это пытка, запрещённая Женевской конвенцией.
— Вас понял, — из рации донёсся сдавленный смешок. — Крог передаёт привет и говорит, что матрасы есть, но только с наполнителем из моб-пуха. Выбирай: чесаться или спать на камнях.
— Пусть лучше чесотку лечу, чем позвоночник сращиваю, — буркнул я и отключил связь.
Рация захрипела, выплюнула последнее «на связи» и замолчала. Леонид Аркадьевич закрыл ноутбук, убрал его в потёртый кожаный чехол и посмотрел на меня. Его лицо, изрезанное морщинами, как карта забытого материка, несло выражение, которое я уже научился читать за недели совместных мытарств. Это было «я знаю что-то, чего не знаешь ты, и мне это очень не нравится».
— Господин, — сказал он тихо, отложив рацию. — Я поймал странный эфир. На частоте, которую Управление использовало для передачи системных обновлений. Там сейчас… пустота. Но не мёртвая. Живая. Будто кто-то дышит в телефонную трубку, которую забыли повесить.
— Может, остаточный сигнал? — я пожал плечами, хотя мой внутренний барометр уже начал стучать в затылок.
— Остаточный сигнал не пульсирует, — покачал головой Ус. — И не учащается. А этот — учащается. Как сердцебиение. И оно ускоряется.
Через двадцать минут тишины Леонид Аркадьевич принёс напиток.
— Кофе, господин, — произнёс он с таким лицом, будто предлагал мне ключи от рая. — Тёплый. Крепкий. С горьковатым привкусом, собранный по крупицам из последних запасов.
Я принял чашку. Пластик был обжигающим, а сам напиток оказался таким густым и чёрным, что, казалось, ложка могла бы стоять в нём вертикально. Первый глоток обжёг горло, пронёсся по пищеводу, как жидкий огонь, и обосновался в желудке тёплым комком, от которого по телу разлилось блаженное тепло. Этот простой, обыденный жест вернул ощущение нормальной жизни. Будто мы не в разорённой промзоне, а в уютном кафе на Невском, и за окном не корчащиеся в агонии остатки Системного наследия. Я смотрел на этот разрушенный мир: на кучи шлака, покорёженные металлические фермы, торчащие из земли, как рёбра доисторического монстра, на грязный снег, пропитанный токсичной маной, и понимал, что этот кофе — единственное, что связывает нас с прошлым. Тем прошлым, где не было Системы, Ревизоров и глобального форматирования.
— Ус, — я сделал ещё глоток, — где ты его нашёл?
— Профессиональная тайна, господин, — ответил он с лёгким поклоном. — Скажу лишь, что цена была… приемлемой.
— Приемлемой? — я прищурился. — Ты не убил никого ради этого термоса?
— Никого из наших, господин.
Я решил не копать. Некоторые вопросы лучше оставлять без ответов. Особенно когда речь идёт об Усе.
Маша Романова сидела на расстеленном брезенте, постепенно приходя в себя. Её связь с Системой оборвалась. Я видел, как она пытается прислушаться к внутренним голосам, но там было пусто. Кто-то резко дёрнул за провод и выдернул его из гнезда. В голове больше не гудел чужой, холодный голос, не мелькали бесконечные потоки данных, не вспыхивали системные подсказки. Она выглядела потерянной — как человек, который годами носил слуховой аппарат, а потом его выключили, и мир вдруг стал оглушающе тихим. Не тихим в хорошем смысле. Тихим в том, неприятном, когда ты понимаешь, что тишина — это не отсутствие шума, а присутствие чего-то, что ждёт.
Она моргала, трясла головой, будто пытаясь стряхнуть невидимую паутину. Её пальцы непроизвольно дёргались, словно искали интерфейс, которого больше не было. Привыкание к свободе — процесс болезненный. Я помнил это по себе, когда Искра впервые ворвалась в мою жизнь и начала крушить привычные правила. Только у Маши всё было наоборот: она потеряла то, что делало её особенной, и теперь пыталась понять, кто она без Системы.
Но вместе с исчезновением этой связи Маша вела себя странно. Она прижала ладони к мёрзлой земле, и её глаза, недавно ещё затуманенные системными интерфейсами, теперь смотрели осмысленно, но с нарастающим ужасом.
— Земля дышит иначе, — прошептала она, не отрывая взгляда от растрескавшегося асфальта.
Я опустил чашку, насторожившись. Голос Маши звучал не как голос человека, который что-то придумал. Он звучал как голос человека, который что-то услышал. И очень не хотел это слышать.
— В смысле? — спросил я, подходя ближе.
— Она дышала глубоко. Ровно. А теперь… прерывисто. С дрожью. Будто просыпается от долгого, тяжёлого сна и не может понять, где она.
Я переглянулся с Алиной. Моя сестра сидела на ящике из-под патронов, поглаживая своего верного Мракобеса, и в её глазах плескалась тревога. Если Маша, отрезанная от Системы, чувствует планету, значит, дело пахнет керосином. Алина — Пастырь, она связана с Обратными Разломами, с хаосом, с тварями, которые ползут из-под земли. Если бы кто-то и должен был чувствовать, что планета «дышит иначе», так это она. Но она качала головой, и в её взгляде читалось: «Это не мой канал. Это что-то другое».
— Ты уверена, что это не отголоски Насоса? — спросил я, стараясь звучать как можно спокойнее. — Мы только что остановили гигантский пылесос, который высасывал ядро планеты. Вполне логично, что у Земли сейчас своего рода паническая атака.
— Нет, — Маша подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. — Это другое. Насос был как заноза. А сейчас… будто само тело Земли пытается вытолкнуть что-то. Что-то чужеродное. И это что-то очень близко.
— Насколько близко? — Алина подалась вперёд, и Мракобес на её плече напрягся, выгнув спину.
Маша не ответила. Она просто подняла руку и указала вверх.
Идиллия длилась недолго. Едва команда успела перевести дух, как небо над местностью вспоролось.
Мы привыкли к золотым разломам. Эти красивые, манящие трещины в ткани реальности, из которых лился тёплый свет, сулящий силу и обновление. Мы видели их десятки раз, прыгали в них, как в бассейн с подогревом, и
