Знахарь I - Павел Шимуро
Бран не стал спорить — развернулся и двинулся к тропе. Шаг у него изменился — тяжёлая уверенность, с которой он ломал лес по дороге сюда, уступила место чему-то другому. Он ставил ноги осторожнее, выбирая места, где мох глушил звук. Не тренированная бесшумность охотника, а инстинкт человека, который понял, что рядом есть нечто, с чем он не справится.
Мы шли быстро. Факел Бран держал ниже, прикрывая пламя ладонью, чтобы свет не разлетался слишком далеко.
Сумку я прижимал к животу обеими руками. Горшок внутри не шатался, тряпка держала ком плотно, но мне казалось, что любой толчок, любой неосторожный шаг рассыплет его на куски, и весь этот безумный рейд окажется напрасным.
Тропа пошла вверх. Тот самый участок, который Бран обвёл по краю, чтобы не вязнуть в топи. Ноги заскользили по влажной глине. Я ухватился за корень, торчавший из откоса, и подтянулся. Рывок отозвался тупым толчком в груди.
[МОНИТОРИНГ: Пульс 98 уд/мин. Аритмия единичная. Рекомендация: снижение физической нагрузки]
Снижение. Конечно, сяду на камушек посреди ночного Подлеска, где в трёхстах метрах за спиной что-то трёхпалое ходит к водопою.
Я стиснул зубы и полез дальше.
Через пять минут тропа выровнялась. Лёгкие горели, во рту стоял привкус меди, колени подгибались на каждом шаге. Бран оглянулся.
— Сдюжишь?
— Сдюжу.
Он замедлил шаг совсем немного, но достаточно, чтобы я перестал отставать.
Мы шли ещё минут десять. Головная боль за правым глазом разрослась, поглотив лоб и висок, превратившись в постоянный тяжёлый гул, сквозь который мир пробивался урывками: хруст мха, запах факельного дыма, мелькание стволов в оранжевом свете.
Потом Бран остановился и поднял руку.
Я замер и прислушался — ничего. Та же тишина, мёртвая, абсолютная.
— Чего?
— Частокол. Пришли.
Посмотрел поверх его плеча. Тёмная линия заострённых брёвен проступала из-за деревьев. Южные ворота. Деревня.
Ноги подогнулись сами, и я ухватился за ближайший ствол, чтобы не сесть прямо в мох. Три секунды. Выдох. Вдох. Ещё один. Выпрямился.
У ворот стояла фигура.
Маленькая, тонкая, неподвижная — Горт. Не ушёл к матери, не лёг спать — ждал. Когда мы приблизились, он метнулся навстречу, и в свете факела я увидел его лицо — бледное, с тёмными кругами, с губами, закушенными до белизны.
— Она не дышала, — выпалил он, не дожидаясь вопросов. — Пять ударов. Я считал. Потом задышала, но хрипит, будто что внутри булькает. И пальцы на ногах… колол, как ты велел. Иголкой. Она не чует.
Пять ударов, а утром было три. Паузы увеличиваются — диафрагма слабеет. Яд продвигается по спинному мозгу, методично выключая одну нервную группу за другой. Ноги уже не работают. Следующей будет дыхательная мускулатура — не частично, как сейчас, а полностью. И тогда… Всё.
Бран шагнул вперёд. Горт вцепился ему в руку.
— Батька, она…
— Тихо, — Бран положил ладонь сыну на макушку. — Лекарь нашёл чего надо. Неси вот это, — он повернулся ко мне. — Куда?
— В дом Наро, наверх. Горшок не трясти, не наклонять. Нести ровно, двумя руками. Понял?
Я передал горшок Брану. Тот принял его с такой осторожностью, с какой берут на руки новорождённого, и прижал к груди. Горт забегал глазами между нами, пытаясь понять, что в горшке, но спросить не решился.
— Горт — к матери. Не отходи от неё. Бран — наверх, поставь горшок на стол и жди.
Бран кивнул и пошёл вверх по тропе. Каждый шаг вымеренный, ровный, никакой спешки. Горшок прижат к груди, как раненая птица.
Горт помедлил.
— Лекарь… Она выживет?
Я посмотрел на него — двенадцать лет, худой, босой, в отцовской рубахе, которая свисала ниже колен. Глаза огромные, мокрые, но ни одна слеза не упала.
— Сделаю всё, что могу.
Он кивнул, развернулся и побежал вниз, к хижине.
Я остался у ворот.
Частокол. Заострённые брёвна, почерневшие от времени. Сквозь щели между ними виднелась тропа, уходящая в темноту. Туда, откуда мы пришли. Туда, где в мокрой глине у ручья лежали отпечатки, которых не было утром.
Рука сама нашла опору. Привалился к столбу и закрыл глаза, чтобы немного перевести дух.
Я открыл глаза, выпрямился и отлепился от столба.
Тропа вверх по склону к дому Наро казалась бесконечной. Ноги несли, но каждый шаг давался с усилием, как будто я шёл по воде. Воздух стал густым, тяжёлым, пропитанным запахом ночного леса и собственного пота. Дважды останавливался перевести дух. Во второй раз мир качнулся, и я понял, что если остановлюсь в третий, то лягу.
Дом Наро. Крыльцо.
Я поднялся по ступеням, опираясь на перила. На верхней ступеньке остановился.
Дверь приоткрыта.
Не настежь — ладонь пролезет, не больше. Щель, сквозь которую тянуло сквозняком и чем-то ещё — запахом, которого я не мог определить. Не плесень, не сырость, не дым — что-то чужое, лёгкое, мимолётное, как аромат духов в больничном коридоре — кто-то был здесь и ушёл.
Я закрывал дверь на засов, точно помнил. Деревянный брусок в петлю — привычка, которую вбил себе ещё в первые дни.
Бран? Нет, Бран поднялся раньше меня и должен быть внутри. Но Бран вошёл бы и оставил дверь открытой, а не прикрытой на ладонь.
Я толкнул дверь и вошёл.
Бран стоял у стола. Горшок на месте рядом с плошкой, в которой настаивался экстракт желёз. Мешочек с Пыльцой, банка с Эссенцией — всё на местах.
— Я не трогал ничего, — Бран кивнул на стол. — Поставил и жду.
— Дверь была заперта, когда ты пришёл?
Он нахмурился.
— Нет, открыта была. Я вошёл, подумал, ты не запер, раз торопился.
Я обвёл комнату взглядом. Полки. Склянки. Пластины в стопках. Сумка Наро на крючке у двери. Ящик под столом. Ничего не сдвинуто, не перевёрнуто, не тронуто. По крайней мере, на первый взгляд.
Но кто-то заходил, пока меня не было. Открыл засов, вошёл, посмотрел. И ушёл, прикрыв дверь, но не заперев.
У дальнего дома, у чужого забора. Тёмный балахон, сутулые плечи, платок на голове.
Я потёр переносицу. Голова гудела. Думать об этом сейчас — непозволительная роскошь. Есть вещи важнее.
— Бран, иди к Алли — смени Горта. Мокрая тряпка на лоб, менять по мере высыхания. Если перестанет дышать — на бок, давить под рёбра три раза. Если не поможет, бегом сюда.
Он кивнул. Постоял ещё секунду, глядя на горшок с Полынью, из которого торчал
