Знахарь I - Павел Шимуро

глинистой стенки.

— Пошли.

Поднялся, покачнувшись. Бран выставил руку, и я на секунду опёрся на его предплечье. Рука была как ствол молодого дерева — твёрдая, неподвижная, будто врытая в землю.

— Держись?

— Держусь.

Мы обогнули излучину. Берег здесь расширялся, выходя на каменистую отмель. Камни крупнее, плоские, покрытые тёмным налётом. Между ними — расщелины, забитые наносной глиной.

Я опустился на колени и начал снова.

Двенадцатый куст. Мёртвый.

Тринадцатый. Сухие корни торчали из земли, как тонкие белёсые нити. Выдернулись от лёгкого прикосновения.

Четырнадцатый.

Пальцы коснулись стебля. Я остановился и потянул — стебель не хрустнул. Согнулся, подался, и когда я отпустил, медленно вернулся в исходное положение.

Живой.

Я поднёс руку ближе. Стебель тонкий, желтоватый, с вялыми листьями, повисшими тряпочками. Не здоровое растение, а умирающее, но ещё не мёртвое. Разница в один слог, которая сейчас значила всё.

«Сканирование».

[СКАНИРОВАНИЕ: Объект — Жнечья Полынь]

[Статус: Живое растение. Критическое обезвоживание]

[Корневище: Сохранность 62%]

[Микробиом почвы: Частично деградирован, но функционален]

[Пригодность для алхимической обработки: ОГРАНИЧЕННАЯ]

[Рекомендация: Экстракция корневища с земляным комом. Минимальный диаметр кома — 12 см]

Шестьдесят два процента. Не идеал, но функционален. Рабочий материал, из которого можно попробовать собрать антидот.

— Бран.

Он подошёл ближе, наклонил факел. Оранжевый свет упал на чахлый кустик, и тени от вялых листьев легли на камни.

— Это оно?

— Оно, дай лопатку.

Он протянул инструмент. Я взял его, примерился — лезвие узкое, но хватит. Камни слева и справа от растения стояли плотно, с зазором в ладонь. Копать придётся в тесноте, не задевая корень.

Как лапароскопическая операция — ограниченное пространство, точные движения, нулевая толерантность к ошибкам.

Я начал обкапывать медленно, по дуге, вгоняя лезвие лопатки в грунт на два пальца от стебля. Земля тут оказалась плотной, глинистой, с мелкими камешками, которые скрежетали о железо. Каждый раз, когда лопатка уходила слишком глубоко, я останавливался, проверял пальцами, нет ли натяжения, и только потом продолжал.

Ком формировался медленно. Кусок за куском, срез за срезом. Земля отдавалась неохотно, будто цеплялась за корни. Я прорезал переднюю дугу, потом правую, потом начал левую. Пальцы тряслись не от страха, а от мелкой моторики, затянувшейся слишком надолго для рук, которые весь день занимались другим.

— Ниже свети.

Бран присел рядом, направив факел почти вертикально. Тени исчезли, и я увидел, как лопатка огибает земляной ком снизу, подрезая последние нити, которые держали его в грунте.

— Сейчас. Тряпку.

Левой рукой я нашарил в сумке мокрую тряпку. Зубами развернул и положил рядом.

Последний срез. Лопатка прошла под комом, и я почувствовал, как он подался целиком — тяжёлый, влажный, с запахом сырой земли и чего-то горьковатого, травянистого.

Обеими руками подцепил ком снизу и вытащил из расщелины. Земля просела, осыпалась по краям, но центр держался. Корень где-то внутри живой, оплетённый грунтом, в котором жили те самые микроорганизмы, без которых он превращался в бесполезную палку.

Тряпка легла поверх. Я обернул ком, прижимая ткань пальцами. Горшок. Сумка. Достал, поставил рядом, опустил ком внутрь. Он лёг плотно, заняв всё пространство.

Выдохнул.

Руки продолжали трястись. Пальцы покрыты глиной, ногти забиты землёй. Колени мокрые и ледяные. Головная боль пульсировала за глазом ровным, настойчивым ритмом.

Бран не двигался. Сидел рядом на корточках, факел опущен, свет ложился на горшок с комом, и в этом свете было видно, как чахлый стебель Полыни торчит из-под тряпки — жёлтый, жалкий, но живой.

— Это оно, — Бран повторил, и на этот раз в его голосе было что-то другое. Не вопрос — утверждение, в котором надежда пыталась пробиться сквозь слой застарелого страха. — Поможет?

— Шанс есть.

Он кивнул и отвёл взгляд. Я увидел, как на одну секунду каменное лицо дало трещину — губы дрогнули, сжались, подбородок напрягся. Нижняя челюсть пошла в сторону, будто Бран пережёвывал что-то, что не мог проглотить.

Я не стал делать вид, что не заметил.

Просто убрал горшок в сумку, затянул ремень и поднялся.

— Уходим.

Бран развернулся первым, вскидывая факел, и свет метнулся через ручей на дальний берег. Я перехватил сумку поудобнее, прижимая горшок к боку, чтобы не болтался на ходу. Сделал шаг к воде и остановился.

Факел выхватил полосу мягкой глины на противоположном берегу, метрах в пяти выше по течению. Утром мы спускались оттуда, и я запомнил это место, ведь оно было довольно чистым, и выделялось среди всего.

Сейчас же на ней были отпечатки.

— Бран, свети туда.

Он перевёл факел. Свет упал на глину, и тени заполнили вдавленные участки, сделав их резкими, объёмными.

Три-четыре следа, последний смазан, будто лапа соскользнула. Крупные, глубокие, вдавленные в грунт на четыре-пять сантиметров. Трёхпалые, с длинными бороздами от когтей, уходящими вперёд за границу основного отпечатка. Расстояние между следами около полутора метра. Существо шагало широко, неторопливо. Подошло к воде, остановилось, напилось и ушло на юг, вниз по течению, где тропа пропадала в темноте.

Я перешёл ручей. Вода ледяная, но уже не чувствовал — ноги онемели ещё во время поиска. Подошёл к следам и присел.

Края чёткие. Дождя не было весь день. Мелкий мусор: опавшие чешуйки коры, обрывки мха — лежал поверх отпечатков, но не внутри. Значит, натрусило уже после того, как существо прошло — несколько часов назад. Может, пять или три.

Пока мы были в деревне, оно спускалось к ручью.

Я приложил ладонь рядом с ближайшим следом — отпечаток вдвое шире моей руки. Когтевые борозды длиной с мизинец, глубокие, ровные. Зверь не скользил, не спешил — шёл уверенно, как хозяин.

— Бран.

Он стоял за моей спиной. Факел в его руке дрожал, и огонь плясал, кидая рваные тени на глину.

— Вижу, — голос тихий, сдавленный. — Это не Рыскун.

— Знаю.

— И не Клыкач — у Клыкача четыре пальца, а тут три. И когти другие — не загнутые, прямые. Таких следов я не видал ни разу за тридцать лет.

Я выпрямился. Посмотрел туда, куда вели отпечатки — темнота. Голубоватое свечение кристаллов на стволах слабое, как последний отблеск заката. Тишина — та самая, на которую жаловался Бран. Ни сверчков, ни шорохов, ни хруста мелкой живности в подстилке.

Экологическая ниша. Жнецы ушли, освободив территорию. Мелкая дичь разбежалась следом. И в пустоту пришло что-то новое — не мигрировало отсюда вместе с остальными, а заняло освободившееся место. Так всегда бывает: уходит один хищник, приходит другой. Природа не терпит пустоты ни на Земле, ни здесь.