Знахарь I
Глава 1
Семнадцать минут до критической точки.
Яркий свет операционных ламп бил в глаза, но я давно перестал замечать его точно так же, как перестал замечать гул вентиляции, негромкие слова анестезиолога и ритмичное попискивание кардиомонитора. Всё это было фоном, знакомым и привычным, как биение собственного сердца. Мои руки двигались с той выверенной точностью, которую дают только годы практики: скальпель рассекал ткани ровно там, где должен был рассечь, зажимы перехватывали сосуды за долю секунды до того, как кровь успевала хлынуть в операционное поле, а пинцет отодвигал связки с почти машинальной лёгкостью.
Печёночная артерия пульсировала под светом ламп, и я позволил себе секундную паузу, чтобы оценить её состояние. Стенки истончены, аневризма явная, но локализованная, что само по себе неплохая новость. Пациент — мужчина шестидесяти трёх лет по фамилии Воронов, попал ко мне с диагнозом, который большинство хирургов посчитали бы приговором: разрыв аневризмы печёночной артерии на фоне цирроза. Три других госпиталя отказали ему, но я взялся за этот случай, потому что моё эго не позволяло отступать перед сложными задачами, и мне действительно казалось, что смогу вытащить этого человека.
— Сосудистый зажим, — произнёс я, и моя операционная сестра вложила инструмент мне в руку ещё до того, как закончил фразу. Мы работали вместе почти восемь лет, и она читала мои движения, как опытный музыкант читает ноты.
Зажим встал на место. Кровоток прекратился. Теперь у меня ограниченное время, чтобы наложить анастомоз и восстановить кровоснабжение, прежде чем ткани начнут страдать от ишемии. Я уже видел в голове каждый шов, каждое движение иглы, каждый узел, который мне предстояло завязать, и это видение было настолько чётким, что остальной мир словно отступил куда-то на периферию сознания.
Десять минут до критической точки.
Игла прошла через стенку артерии с тем характерным сопротивлением, которое научился чувствовать кончиками пальцев. Первый шов лёг идеально, второй потребовал небольшой корректировки угла, третий снова был безупречен. Я работал в тишине, которую нарушали только мои редкие команды и ответные подтверждения ассистентов.
Где-то между четвёртым и пятым швом я почувствовал лёгкое покалывание в левой руке, почти незаметное, как будто затекла мышца от неудобного положения. Не придал этому значения, потому что тело хирурга привыкает к странным ощущениям во время долгих операций — к затекшим ногам, ноющей пояснице и сухости в глазах. Покалывание было просто ещё одной мелочью, которую следовало игнорировать.
Шестой шов. Седьмой. Восьмой.
Покалывание не прекратилось, а напротив, медленно расползалось вверх по предплечью, и теперь к нему добавилось что-то новое: странное ощущение сдавленности в груди, как будто невидимая рука сжимала мои рёбра изнутри. Я сделал глубокий вдох, пытаясь расслабить мышцы, но вместо облегчения почувствовал, как воздух с трудом проходит в лёгкие.
— Доктор Самойлов? — голос Марины прозвучал откуда-то издалека. — У вас всё в порядке?
— Продолжаем, — ответил я, и мой голос показался мне чужим — слишком тихим и хриплым. — Девятый шов.
Игла вошла в ткань, но мои пальцы вдруг потеряли часть своей обычной чувствительности, и я не смог определить, правильно ли расположил шов. Такого со мной не случалось с тех пор, как я был молодым резидентом, дрожавшим над своей первой самостоятельной операцией. Я моргнул, пытаясь прояснить взгляд, и заметил, что края операционного поля начали слегка расплываться, теряя резкость.
Пять минут до критической точки.
Давление в груди усилилось, и теперь оно было уже не просто неприятным, а болезненным, как будто кто-то воткнул мне между рёбер тупой нож и медленно проворачивал его. Левая рука онемела почти до плеча, и я с ужасом осознал, что едва могу удерживать инструменты. Это невозможно, это неправильно, это не могло происходить именно сейчас, когда пациент лежал с раскрытой брюшной полостью, и его жизнь зависела от точности моих движений.
— Воробьёв, — обратился ко второму ассистенту, и мой голос прозвучал так, словно я пытался говорить из-под воды. — Заканчивай анастомоз.
Молодой хирург замер, глядя на меня с выражением растерянности.
— Александр Дмитриевич, я не уверен, что…
— Это не просьба.
Скальпель выскользнул из моих пальцев и с металлическим звоном упал на поддон. Мир вокруг меня медленно начал вращаться, как будто кто-то запустил карусель, и я схватился за край операционного стола, пытаясь удержаться на ногах. Свет ламп вдруг показался невыносимо ярким, а писк кардиомонитора превратился в назойливый гул, который забивался в уши и не давал думать.я
Две минуты до критической точки.
Боль ударила без предупреждения, так резко и сильно, что я согнулся пополам, прижимая руку к груди. Это похоже на удар молнии, прошивший меня насквозь от грудины до позвоночника, и в эту секунду я понял с кристальной ясностью, что именно со мной происходит — инфаркт миокарда. Обширный, судя по интенсивности боли. Моё сердце, которое привык игнорировать, несмотря на предупреждения кардиолога о хронической гипертонии и необходимости снизить нагрузки, решило напомнить о себе самым жестоким из возможных способов.
— Помогите ему! — крик Марины пробился сквозь гул в ушах. — Кто-нибудь, помогите!
Пол операционной рванулся мне навстречу, и я успел почувствовать, как чьи-то руки подхватили меня, не давая удариться головой о кафель. Лица вокруг расплывались, превращаясь в размытые пятна, а свет ламп сливался в одно сплошное сияние, от которого было невозможно укрыться.
Ноль.
Последней моей мыслью посреди хаоса угасающего сознания было: «Воробьёв справится, он всё-таки талантливый мальчик, я не зря потратил на него столько времени».
А потом свет погас.
…
Первое, что я почувствовал — боль.
Не ту привычную тупую ломоту в пояснице после многочасовых операций, не головную боль от недосыпа — эта была другой — острой, пульсирующей, бьющей изнутри грудной клетки так, словно кто-то сжимал моё сердце в кулаке и не собирался отпускать.
Я попытался открыть глаза. Веки будто склеились, и на то, чтобы разлепить их, ушло несколько секунд. Когда мне наконец удалось это сделать, в глаза ударил тусклый, мутный свет.
Не яркие лампы операционной и не белый потолок больничной палаты — что-то серое, деревянное, покрытое пятнами, которые могли быть чем угодно — плесенью, копотью, просто старостью.
Сердце снова сжалось, и я невольно скрючился на боку, прижимая руку к груди — рука была не моей. Сразу это понял — тонкая, костлявая, с выступающими венами и грязью под обломанными ногтями.
