Знахарь I - Павел Шимуро
Где я?
Мысль мелькнула и тут же утонула в новой волне боли. Аритмия. Тахикардия. Возможно, начальная стадия сердечной недостаточности. Мой мозг автоматически ставил диагнозы, цепляясь за привычную логику, пока тело корчилось от спазма.
Операция. Воронов. Печёночная артерия.
Воспоминания всплывали рваными кусками — яркий свет ламп, голос Марины, ощущение скальпеля в пальцах, а потом провал. Покалывание в руке, давление в груди, и…
И темнота.
Я умер?
Мысль была настолько нелепой, что я рассмеялся бы, если бы не боль. Мёртвые не чувствуют боли, не лежат на жёстких досках, прикрытых чем-то вроде тонкого матраса, набитого соломой или ещё какой-то дрянью. Мёртвые не ощущают запах, который здесь кислый, травяной, с примесью дыма и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.
Нужно встать, осмотреться и понять, что происходит.
Я попытался сесть, опираясь на трясущиеся руки. Они подогнулись почти сразу — в них не было силы, к которой привык. Однако я упрямо продолжал, потому что лежать и ждать неизвестно чего было ещё хуже.
Комната плыла перед глазами. Маленькая, тесная, с низким потолком и единственным окном, затянутым чем-то мутным, напоминающую скорее какой-то плёнку или промасленную ткань. Вдоль стен располагались полки, заставленные банками и склянками. Рядом с кроватью стояла деревянная тумбочка, на которой теснились ещё несколько пузырьков с тёмной жидкостью.
Больница? Нет, не похоже — слишком грязно и примитивно. Какая-то деревенская изба?
Я опустил ноги на пол, и холодные доски обожгли босые ступни. Попробовал встать, и мир качнулся так резко, что инстинктивно вскинул руку, пытаясь за что-то ухватиться.
Пальцы задели тумбочку, та накренилась и склянки посыпались на пол.
Звук бьющегося стекла прорезал тишину — слишком громкий для такой маленькой комнаты. Что-то мокрое и пахучее брызнуло на ноги, но я уже падал, и остановить это падение не было никакой возможности.
Пол ударил меня в бок. Локоть хрустнул о доски. Боль в груди полыхнула с новой силой, и несколько секунд я просто лежал, задыхаясь, уставившись в потолок с его серыми пятнами.
Ну вот. Хорош же я.
Губы искривились в подобии усмешки, лоб покрылся холодным потом. Сердце билось неровно, с провалами и ускорениями, и я машинально начал считать удары, пытаясь определить характер аритмии. Сто двадцать в минуту. Сто тридцать. Потом провал, и снова рывок.
Плохо. Очень плохо.
Дверь с грохотом распахнулась.
Я попытался повернуть голову, но перед глазами всё плыло — силуэты, тени, размытые пятна движения. Два человека, потому что слышал две пары шагов по скрипучим доскам.
— Батюшки! — женский голос, резкий и испуганный. — Варган, глянь-ка! Да он все склянки-то Наро порушил!
— Вижу, не слепой, — голос мужской, низкий и хриплый. Такой голос бывает у людей, которые много кричат или много курят. Или и то, и другое. — Чего разоралась? Парнишка-то живой ещё.
Надо мной склонились две фигуры. Я видел их смутно, сквозь мутную плёнку, застилавшую глаза, но кое-что разобрать удалось. Мужчина довольно крупный, широкоплечий, с лицом, изрезанным то ли морщинами, то ли шрамами. Женщина очень худая, сутулая, в каком-то балахоне неопределённого цвета.
— Глянь на рожу, — прошипела женщина. — Белый весь, как полотно. Небось мор это. Мор!
— Да какой мор, дура? Мор по-другому выглядит, я ж видел в тот год. Отощал парень, вот и свалился.
— А коли не отощал? Коли заразу в деревню принёс? Дети ведь, Варган! Дети!
Голоса плыли надо мной, сливаясь в неразборчивый гул. Я силился понять, о чём они говорят, но мысли путались. Мор? Зараза? Что за средневековый бред?
— Помрёт он без помощи, — мужчина говорил уже тише, но всё равно отчётливо. — Элис, неси Наро тот горький настой. Живее!
Женщина что-то проворчала, но послышались торопливые шаги, скрип, звяканье, а потом моих губ коснулось что-то холодное — край глиняной чашки или кружки, и в рот полилась жидкость.
Горечь ударила по языку так, что я едва не закашлялся. Вкус был отвратительным — концентрированная полынь, смешанная с чем-то металлическим и ещё какой-то травяной дрянью, которую не мог опознать. Вот только я глотал, потому что отстраниться не было сил, а ещё потому, что где-то в глубине сознания понимал: эти люди пытаются помочь.
Грубые руки подхватили меня под мышки. Подняли, как мешок с костями. Я ощутил запах пота и кожи, а ещё чего-то лесного — хвои, мокрой коры, сырой земли. Меня опустили на кровать, и тонкий матрас прогнулся под весом, которого, кажется, совсем немного.
— Останься с ним, — голос мужчины. — Я за Элис схожу. Надо Варгану-охотнику сказать.
— Так ты ж Варган и есть.
— Тьфу. Старосте сказать, хотел сказать. Башка дырявая стала после ночи-то.
Шаги. Скрип двери. Тишина, нарушаемая только моим хриплым дыханием и каким-то шуршанием рядом.
Боль не отступала, но становилась терпимее. Горькая дрянь, которую мне влили в рот, растекалась теплом по желудку, и это тепло медленно расползалось дальше — к рукам, ногам, груди. Не лекарство в привычном понимании, а что-то другое — что-то, чего я не знал.
Пелена перед глазами начала редеть.
Женщина возилась у тумбочки, собирая осколки. Я слышал, как она ворчит себе под нос, перебирая стекло и проклиная «бестолковых пришлых, которые только добро портить горазды». Потом она придвинула к кровати табуретку и села, уставившись на меня тяжёлым, оценивающим взглядом.
Теперь я мог её разглядеть.
Старуха. Хотя «старуха», наверное, преувеличение. Лет пятьдесят-шестьдесят, но выглядела она так, будто прожила все сто — осунувшееся лицо с глубокими морщинами, впалые щёки, нос крючковатый, резко выступающий вперёд, словно клюв хищной птицы, и глаза — светлые, водянистые, но при этом пронзительно-цепкие. Глаза человека, который многое видел и мало чему верит.
Одежда на ней была под стать — грубая ткань непонятного цвета, застиранная до серости. Какая-то накидка или платок на голове. Руки узловатые, с мозолями и потрескавшейся кожей.
Не больница. Не двадцать первый век.
Мысль была настолько абсурдной, что я отогнал её усилием воли. Бред. Галлюцинация. Последствия клинической смерти и нехватки кислорода в мозге.
— Очухался? — голос старухи был скрипучим, как несмазанная дверь. — Ну и ладно. Давай-ка, парень, рассказывай. Как кличут тебя?
Открыл рот и понял, что не знаю, что сказать. Александр Дмитриевич Самойлов, заведующий отделением сосудистой хирургии? Как-то не вязалось с этой обстановкой.
— Не помню, — выдавил я. Голос
