Знахарь I - Павел Шимуро
Варган напоролся на клыкача. Тарек споткнулся, сломал ногу. Мрак сомкнулся, и они заблудились. Лоснящееся поле пусто, Лоза не найдена, они возвращаются с пустыми руками. Лоза найдена, но повреждена при транспортировке — сок вытек, эффективность упала ниже рабочей.
Я потёр глаза. Хватит.
Рейка Кирены вернулась к хозяйке, но рейку я запомнил. Точнее, Система запомнила. Дозировки, пропорции, мерные единицы — всё осталось в базе. Когда дойдёт до варки, мне не нужно будет гадать, сколько Эссенции на сколько воды. Наро оставил шпаргалку, и я ей воспользовался.
Жалоба Наро тоже осталась, но не в базе, а в голове. Я отложил ключевую пластину и достал двадцать девятую, с крупным неровным почерком.
«…устал. Никто не умеет читать…»
Старик знал, что умрёт. Не конкретно, а абстрактно — так, как знает любой человек, перешагнувший определённую черту. Он записывал рецепты на коре, зная, что прочесть их будет некому. Складывал пластины в ящик, отдавал ящик старосте. «Если придёт кто-то, кто поймёт, отдай. Если не придёт, то сожги.»
Я убрал пластину и проверил плошку с железами. Вода помутнела, стала бледно-жёлтой. Железы набухли, размякли, оболочки начали отдавать содержимое. Ещё полчаса и экстракт будет готов.
Очаг. Разжечь или нет? Нет, рано. Огонь понадобится, когда все четыре компонента будут на столе. Зажгу слишком рано — прогорит впустую, а дрова не бесконечны.
Я сел на табуретку у окна и стал смотреть вниз.
Закрыл глаза только на секунду. Голова гудела от перенапряжения, и если дать ей минуту тишины без золотых табличек, без сканирования, без бесконечного парсинга чужого языка…
Стук.
Не в дверь — по ступеням крыльца. Быстрый, неровный, сбивающийся — кто-то бежал вверх по тропе и влетел на крыльцо с разгона.
Я открыл глаза и встал.
Дверь распахнулась. Горт. Лицо белое, скулы заострились, глаза огромные. Он держался за дверной косяк и хватал воздух ртом. Бежал от самого низа, от хижины Брана весь подъём, без остановки.
— Лекарь, — он выдохнул, и голос его был тонким, ломким, как ветка перед треском. — Она перестала дышать на три удара сердца, потом задышала снова. Но пальцы на ногах… они не шевелятся. Я проверял — колол иголкой. Она не чувствует.
Три удара сердца. Три секунды апноэ. Паралич спустился ниже — яд добрался до поясничного отдела, пережал нервы, питающие нижние конечности.
Диафрагма будет следующей.
Замедлитель больше не держит. Организм Алли, похоже, привык к седативу, как привыкают к обезболивающему — первая доза гасит боль, вторая притупляет, третья едва ощущается. Яд нашёл обходные пути и побежал по ним, как вода, нашедшая трещину в плотине.
Горт стоял в дверях и ждал. Ждал, что я скажу: «идём» или «ничего не поделаешь».
— Слушай внимательно. У матери есть сутки. Может, чуть больше. Снадобье, которое я дал утром, больше не помогает — тело привыкло. Мне нужен один ингредиент — он или у ручья, где маму укусили, или его принесёт Варган из леса, но он ещё не вернулся.
— А ежели не вернётся до утра?
Я не ответил. Мальчик и сам понял.
— Ручей, — он сказал, выпрямляясь. — Ты говоришь, оно у ручья растёт. Так пойдём.
— Один я не пойду и тебя не возьму — темнеет.
— А ежели дотемна?
Я посмотрел в окно — свет ещё держался. Бледный, тающий, но до полной темноты оставалось минут тридцать-сорок. До ручья двадцать минут ходьбы. Если бегом, то все пятнадцать. Найти, выкопать, вернуться.
Безумие.
— Бран дома?
— Дома. С мамкой сидит.
— Беги к нему. Скажи: лекарю нужна лопатка — маленькая, садовая, какая есть. Нож широкий и факел. Пусть ждёт у южных ворот через пять минут, не позже.
Горт сорвался с крыльца, не спрашивая больше ничего. Топот его ног по тропе вниз затих через несколько секунд.
Я схватил сумку. Фляга есть, костяной нож есть, горшок пустой — под корень. Тряпка мокрая — обернуть ком, чтобы земля не осыпалась.
Ключевая пластина. Взял её со стола, сунул в сумку, после чего вышел и закрыл дверь.
Глава 20
Бран ждал у ворот.
Он упирался плечом в левый столб, как будто без этой точки опоры свалился бы на месте. Факел торчал из-за пояса, обмотанный на конце промасленной тряпкой. Широкий нож висел в петле справа, а в левой руке он сжимал какую-то железку, которую я опознал не сразу — садовая лопатка: короткое лезвие, сточенное до половины, деревянная ручка, почерневшая от пота. Скорее скребок, чем инструмент для посадки, но копать сойдёт.
Горт стоял рядом. Плечи подтянуты к ушам, кулаки сжаты, подбородок вздёрнут. Поза человека, который уже принял решение и готовится его защищать.
— Я с вами пойду.
— Нет.
— Я быстро бегаю. Быстрее тебя.
— Не сомневаюсь, но ты нужен матери.
— Батька же идёт! Кто ж с ней будет-то?
— Ты.
Мальчик дёрнулся, будто его ткнули палкой. Посмотрел на отца. Бран не обернулся, не кивнул, не подал знака. Просто стоял и смотрел на тропу за частоколом.
— Горт, — я присел на корточки, чтобы глаза оказались на одном уровне. — Послушай. Мне нужно, чтобы ты делал то же, что и раньше — мокрая тряпка на лоб, менять каждый раз, как высохнет. Если дыхание остановится, считаешь до пяти. Если за пять ударов не задышит сама, то переворачиваешь на бок и давишь ладонью под рёбра. Покажи.
Он показал. Ладонь легла правильно, между нижним ребром и бедром. Нажим слабоват, но для двенадцатилетнего сойдёт.
— Сильнее.
Он сжал зубы и надавил.
— Вот так три раза, потом ждёшь. Если задышала, переворачиваешь обратно и кладёшь тряпку.
— А ежели…
— Справишься. Бегом.
Горт стоял ещё секунду, потом развернулся и побежал вниз по тропе, к хижине. Босые пятки мелькнули в сумеречном свечении и пропали.
Я выпрямился.
Бран наконец отлепился от столба и повернулся ко мне. Лицо у него рубленое, тяжёлое, с глубокими складками от носа к подбородку. Глаза тёмные, запавшие.
— Куда идём, знаю, — он сказал ровно, без вопросительной интонации. — Ручей. Южный берег. Там её укусило.
— Между плоскими камнями растёт трава — Жнечья Полынь. Мне нужен целый корень, с землёй вокруг — не стряхивать, не обрезать. Выкопать ком, обернуть в мокрую тряпку, положить в горшок.
— Понял.
— Может быть мёртвая — Жнецы ушли, а Полынь без них сохнет. Будем искать живую.
