Кто вы, профессор Верещагин 2 - Татьяна Матуш

сюрпризом. Но дело сделано, помолвка заключена, и теперь я думаю что этот его маневр… даже к лучшему. Ксения — единственная дочь и наследница, кроме нее у меня никого больше не осталось.

— Этим браком вы решили ее обезопасить? — дошло до меня.

— На случай моей гибели, вполне вероятной, или ареста. Тоже возможного. Хотя, принимая во внимание настроения в империи, меня, скорее всего, пристрелят. А потом обставят дело как дуэль или невозможность выплатить карточный долг.

— Зачем я вам так нужен? — спросил я. В лоб, потому что мне смертельно надоело ходить вокруг да около, а князя я уже разозлил до звездочек в глазах… и если он меня не прибил минуту назад, то не прибьет и дальше. Что-то заставляло его держаться. — Сведения о складне вы получили. Сам складень — тоже? — Он кивнул и даже сделал движение рукой в сторону массивного сейфа, но оборвал его и прижал ладонь к столу, — штука занятная, согласен. Но не настолько, чтобы вы сами, своей собственной персоной устраивали мне побег, ванну, сапоги… и даже терпели мои дерзости. Должно быть что то еще.

— Вы умны… Или это то чутье, которое помогает зверю избегать капкана? — его глаза остановились на мне.

— Это как вам будет угодно, так и называйте. Хоть прозрением грядущего.

И тут он вздрогнул. Всем телом, словно через него ток прошел. Не отрывая от меня глаз он открыл ящик стола, покопался там, на ощупь вытянул конверт и толкнул по столу ко мне. Я едва успел его поймать, чем сильно разочаровал его светлость. Князь отчего то хотел увидеть, как я ползаю по полу.

— Прочтите. Сейчас.

"Ваша светлость! — строки были ровные, твердые, ни вниз, ни вверх не убегали. Графолог сказал бы что пишет человек спокойный, принявший взвешенное решение.

…Хотя и остаюсь по чувству прежней верности вашим преданным слугой, но более не могу находиться подле вас, дабы не гневить силы, стоящие неизмеримо выше любых земных престолов. Недавно я имел счастье и честь неслыханную наблюдать эти силы в действии и даже был ими спасён. И с тех пор не мыслю иной судьбы, кроме служения им до самой моей кончины, надеюсь, не скорой.

С глубочайшим почтением остаюсь

Бывший ротмистр Отдельного корпуса жандармов

Григорий Смородин,

Ныне же смиренный инок Петр.

p.s. Ваша светлость, разыщите человека, который называет себя Ангелом. Он вам во всём меня заменит — и даже лучше, ибо зрит грядущее.

— Пришло в департамент с нарочным, — проговорил князь, брезгливо дернув уголком губ, — изволите ли видеть, в монастырь Гришка подался. Грехи искупать. Ни раньше, ни позже!

Я молчал. Мне нужно было время, хотя бы пять минут, чтобы очухаться и обдумать это дело, а лучше запить чем-нибудь крепким. Иногда это чудесно проясняло голову. Ну и жук, Смородин. Как все обставил! Не подкопаешься. Из монастыря, как с Дона, выдачи нет. Даже для Государя Императора, не то, что для князя, или Шуваева.

С другой стороны, если он понял, что на его след встали ребята Граве — лучшей норы, чтобы заныкаться с концами, и выдумать нельзя.

Снимаю шляпу перед изворотливостью этого человека. Первый раз вижу, чтобы в одной голове и одном сердце так причудливо спелись корысть, хитрожопость самой высокой пробы, цинизм… а еще совесть, жалость и порядочность.

Чудны дела твои, Господи, а дела твоих созданий, порой, еще чуднее.

Но как же крепко он меня подставил, чтоб ему в этом монастыре каждый божий день по епитимии, без выходных, праздников и амнистий! По сорок молитв каждой иконе, да все с земными поклонами.

— Я жду, ­— негромко и как-то очень спокойно напомнил о себе князь.

— Чего? — удивился я. Шок был настолько силен, что я разом позабыл весь политес и вежливые формы.

— Если вы и в самом деле зрите грядущее… скажите, Государь благосклонно примет наш Манифест?

Глава 24

Ночная гостья

— Нет, — я сказал это сразу и без раздумий, и не потому что зрил грядущее.

Просто… царь-контрреформатор, который умрет через пару месяцев без всякой бомбы и знает это, и больше всего на свете боится оставить наследнику какой-нибудь бардак… и тут ему предлагают полностью перекроить устройство Российской Империи, задачу не на годы, на десятилетия — что может пойти не так?

Наступила тишина. Не та, что бывает, когда собеседник задумался. А та, что бывает, когда в комнате только что должен был разорваться снаряд, но почему-то не разорвался.

Князь не шевелился. Даже веки не моргали. Я видел, как под скулой заходил желвак — раз, другой, третий. Потом он медленно, очень медленно переложил с места на место медвежонка-пепельницу, бронзового Александра и чернильницу — словно выстраивал их заново, в новом, только ему известном порядке.

— Значит, — произнёс он наконец, и голос сел, пришлось прочистить горло, — значит, я всё это затеял зря?

Он поднял на меня глаза. В них больше не было ни весёлости, ни хищной искры. Только усталость. Бесконечная, серая, похоронная усталость.

— Два года, — сказал он глухо. — Два года я тащил этот воз. Шуваеву палки в колёса ставил. Толя ублажал. Дочь под венец толкал, хотя она ночами плачет. И всё — коту под хвост?

Он встал. Прошёлся к окну, отдёрнул портьеру, посмотрел на улицу. Секунду. Другую. Потом резко обернулся.

— А вы откуда знаете, Ян Каземирович? — В голосе прорезалась сталь. — Вы откуда знаете, что Государь не примет? Вы при дворе не бывали. С министрами не советовались. Смородин вас назвал Ангелом, но Ангел — это…

— Это я, — перебил я. — Знаю. И Смородин, уходя в монастырь, не сочинил ни слова.

Князь сощурился.

— Докажите.

— Я не цирковой медведь, ваше сиятельство, дар показывать за кусок сахара. — Я сам не ожидал от себя такой дерзости, но слово вылетело раньше, чем я успел прикусить язык. — Но скажу вам вот что. Вы спросили — я ответил. Если вам нужен не ответ, а представление — позовите шарлатана с балагана. У них колоды пестрее.

Князь смотрел на меня долго. Так долго, что я начал считать удары собственного сердца. Потом вдруг хмыкнул — коротко, зло, без тени веселья — и сел обратно в кресло.

— Убирайтесь, Ян Каземирович.

— То есть?

— Вон, — он махнул рукой в сторону