Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский
Я вышел на крыльцо. Саня посмотрел на моё лицо и бочком начал смещаться за Ксюшу.
— Мих, ну а чего, ну реклама же…
— Шестаков, — я дождался, пока он перестанет смещаться за Ксюшу. — Запоминай последовательность. Сейчас ты идёшь в магазин и покупаешь ящик пломбира. За свой счёт, поскольку рекламную акцию объявил лично ты, без согласования с клиникой. Потом возвращаешься на пост и молишься, чтобы твоя реклама сработала, потому что если пломбир растает невостребованным, ты будешь есть его сам. Весь ящик. Под моим наблюдением.
— А по шее? — деловито уточнил Саня, прикидывая полный пакет санкций.
— По шее по итогам дня.
Он испарился в сторону магазина с такой скоростью, что шарики над дверью качнуло. Ксюша осторожно повернула камеру ко мне.
— Михаил Алексеевич, а… зрителям что сказать?
— Скажи, что акция подтверждается, — вздохнул я. — Слово клиники твёрдое. Даже если его дал Шестаков.
Маша появилась через двадцать минут, и появилась по законам своего жанра, с разбегу и с вопросом вместо приветствия.
— Дядя Миха! А правда, что мороженое дают⁈
Она затормозила у крыльца, уперев руки в колени. Со времён нашей первой встречи она вытянулась на полголовы, но в остальном осталась прежней, та же неукротимая чёлка и тот же рюкзак с оторванной и пришитой обратно лямкой. И смотрела она по-прежнему со знанием дела, готовая доказать любому, что про зверей ей известно всё.
— Правда, — сказал я. — Здравствуй, Маша. Ты где пропадала? Тобик здоров?
— Здоров! Колючки блестят, я его рыбьим жиром… ой, то есть мама его рыбьим жиром, мне нельзя, я растворила одну капсулу в ванне и теперь нельзя. — Она отдышалась и выпрямилась. — Я к контрольным готовлюсь, у нас годовые, по математике вообще кошмар. А я мимо шла из школы, а Витька из седьмого «б» написал, что у вас тут мороженое раздают. Это акция, да? А по какому случаю?
Саня, успевший вернуться из магазина, торжественно вручил ей стаканчик пломбира из ящика. Ящик стоял в смотровой под кондиционером, и пломбир в нём пока держался.
— День открытых дверей у нас, — сказал я. — Показываем людям клинику. Прямой эфир ведём, вон, Ксюша старается.
Маша посмотрела на Ксюшу с телефоном, потом на пустую улицу и снова на меня. На ее лице проступило сочувствие.
— А чего никого нет?
— Вот такой парадокс, Маш. Эфир не смотрят, люди не идут. — Скрывать очевидное смысла не было. — Про нас гадость в интернете написали, народ и осторожничает.
— Я читала! — Маша возмущённо взмахнула стаканчиком. — Мама вслух читала и сказала «какие сволочи», а она при мне почти не ругается! Дядя Миха, а давайте я про ваш эфир в чатах расскажу? У меня школьный чат, чат класса, чат двора и ещё чат олимпиадников по биологии, нас там семьдесят человек, и все звериные фанаты!
Я открыл рот, чтобы вежливо поблагодарить и отказаться, потому что школьные чаты как канал привлечения клиентов в моей картине мира лежали где-то между объявлением на столбе и бутылкой с запиской.
И не закрыл его, потому что вместо вежливости в голову пришла арифметика.
Семьдесят олимпиадников по биологии, у каждого родители, а у половины этих родителей дома живёт зверь, потому что ребёнок, помешанный на биологии, первым делом выпрашивает пета. Сверху дворовые и классные чаты, в которых дети безвылазно сидят с телефонами, в отличие от взрослых, читающих «Вестник Синдиката». Статью писали для взрослых, а дети читают чаты и умеют хотеть так, как взрослым не снилось, если ребёнок решил, что его хомяку нужна бесплатная диагностика с мороженым, у родителя нет шансов.
Каналу не хватало только усилителя. Чего-то, что превратит «прикольно, мороженое» в «мама, мы едем немедленно».
— Маша, — я присел, чтобы оказаться с ней вровень. — Расскажи. Обязательно расскажи. И передай всем вот что, дословно, сегодня вечером, среди всех, кто был у нас на диагностике и смотрел эфир, мы разыграем сертификат. Бесплатное пожизненное обслуживание одного пета в нашей клинике. Пожизненное, Маша. Любые осмотры и любое лечение. Один счастливчик на весь город.
Маша замерла со стаканчиком у рта. Глаза за чёлкой стали круглыми и медленно наполнились пониманием масштаба.
— По… пожизненное? Это же… Тобик семь лет живёт, барсуки до двадцати пяти доживают, это же восемнадцать лет бесплатно, это же… — Она прикинула в уме сумму, не справилась с порядком величин и перешла на писк: — Я побежала! Дядя Миха, я всем напишу! Всем-всем!
И унеслась, на ходу выхватывая телефон, забыв на перилах недоеденный пломбир. Пухлежуй, дремавший у крыльца в теньке, поднял голову, оценил бесхозный стаканчик, неторопливо встал и решил вопрос за два движения языком.
«…холодное… сладкое… хороший день…»
Я вернулся в клинику и поманил Ксюшу. Она подошла, не выключая трансляцию, наклонила голову, подставляя ухо. Я шёпотом изложил условия розыгрыша. По мере изложения Ксюша выпрямлялась, глаза за круглыми очками разгорались, и к концу она уже подпрыгивала на месте, как закипающий чайник.
— Уважаемые зрители! — Она развернула камеру на себя, и голос её зазвенел на частоте, от которой Шипучка перебралась с плеча на стойку. — У нас невероятный анонс! Слушайте внимательно и зовите всех!
Магия халявы сработала через полчаса.
Сначала дрогнула цифра онлайна, десять превратились в сорок, а через пару минут в сто десять. Ксюша пискнула и показала мне экран через всю приёмную. Через десять минут счётчик перевалил за пятьсот, и в чате, по её сводкам, началось вавилонское столпотворение, школьники тегали родителей, родители спрашивали адрес, один спорил, честный ли розыгрыш, другой отвечал ему, что у Покровского всё честно, он нашему Тобику жизнь спас. Машина агентура работала.
Первые живые посетители подтянулись к трём. Они шли парами, медленно, и каждый первым делом оглядывал углы. Молодая женщина с переноской встала на пороге, посмотрела на пол, потом на вольеры, явно сверяя картинку со статьёй. Картинка не сходилась. Саня в белой рубашке распахнул перед ней дверь и поклонился с грацией бывшего напёрсточника, Денисов поднялся навстречу с бланком, и через пять минут её хорёк уже лежал на смотровом столе, а сама она ела пломбир и рассказывала, что начиталась ужасов и неделю боялась идти.
За ней пошло. К четырём часам в приёмной сидели девять человек, к половине пятого, пятнадцать, работа встала на конвейер.
Потоки мы с Денисовым поделили по уму. Он брал рутину, от стрижки когтей до глистогонки. Я брал всё, что касалось Ядра и каналов, эфирограф к шести часам гудел без перерыва. Ксюша металась между нами
