Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

— Михаил Алексеевич. Ребятушки. — Она поставила корзину на стойку, сдёрнула полотенце. Внутри лежали румяные, ещё дышащие жаром пирожки. — Читала я это в интернете. Вчера невестка показала, сидит, говорит, мама, гляньте, что про соседей ваших пишут. Вздор и поклёп, я ей так и сказала. Кушайте. На голодный желудок беды кажутся вдвое.

— Спасибо, Валентина Степановна, не стоило, — начал я, но она уже совала пирожок в руки опешившей Ксюше.

— Стоило, стоило. Я посматриваю за вами. Как вы зверей этих таскаете, как девочка вон ночует, чтоб больные одни не оставались. Живодёры так не делают. Живодёрам на зверя плевать, а у вас тут с ними нянчатся почти как с детьми. — Она вытерла руки о фартук. — Я этой газете ни на грош не верю.

В ту же секунду дверь распахнулась от удара ладонью так, что колокольчик сорвался на дребезг, и в проёме встал багровый Панкратыч.

Он был в распахнутой куртке, и в кулаке мял распечатанный на принтере лист со знакомым заголовком. Бывший десантник надвигался на стойку, как танк, набирая обороты с порога.

— Так вот чем ты тут занимаешься, Покровский! — взревел он, потрясая распечаткой. — Живодёрня! Я тебе помещение сдал, под медицину, под доброе дело, а ты тут опыты ставишь, контрабанду держишь⁈ У меня тут полквартала жильцов, мне теперь что, в глаза им смотреть⁈ Да я тебя на улицу, к чёртовой матери, выселю, чтоб духу твоего…

— Семён.

Валентина Степановна произнесла его имя вполголоса, на той ноте, на которую у Панкратыча, видимо, был вшит безусловный рефлекс. Он осёкся на полуслове, с открытым ртом, и весь его разгон ушёл в песок.

— А ну цыц, — продолжила она, разворачиваясь к нему всем своим невеликим ростом. — Раскричался. Какой ты, прости господи, десантник, если первой бумажке из интернета веришь? Тебе любой забор напиши «живодёр» — ты и забору поверишь? Ребята хорошие, на них напраслину льют конкуренты, потому что эти ребята им клиентов отбили честной работой. А ты припёрся орать. Стыдно.

Панкратыч побагровел ещё гуще, теперь от чистого смущения, и кулак с распечаткой разжался.

— Так это… Валь… там же написано…

— Мало ли что написано. Пойдём. — Она подхватила корзину одной рукой, а другой ухватила его под локоть, и двухметровый Панкратыч покорно качнулся в её сторону. — Я кулебяку с утра поставила, как раз поспела. Пойдём, угощу, а то ты на голодную голову буянишь.

И она увела его. Он шёл за ней, бубнил под нос что-то про журналистов, которых всех бы в окоп на недельку, но шёл, и в дверях ещё раз оглянулся на меня с таким лицом, будто хотел извиниться и не знал как. Дверь за ними закрылась.

Ксюша стояла с пирожком в руке и смотрела на закрытую дверь круглыми глазами.

— Вот это да, — выдохнула она. — Он же её, кажется, боится больше, чем своего старшину в армии.

Пирожки мы съели, и они правда сделали утро терпимее. Но новых строчек в журнале не прибавилось, телефон молчал, и от этого в приёмной было тошнее, чем от утреннего скандала.

Около одиннадцати дверь снова открылась. Я поднял голову от тетради и сразу понял, что это не клиент с пациентом.

Зинаида Павловна стояла на пороге, не проходя внутрь. Интеллигентная пенсионерка в аккуратном пальто, с зонтиком-тростью, та самая, что запустила сарафанное радио и привела ко мне полквартала. Держалась за притолоку, сжав губы в нитку, будто переступить порог было выше её сил.

— Михаил Алексеевич, — она говорила сухо, держа спину прямо. — Я ведь вам верила. Барсичку вам носила, всем соседкам про вас рассказывала. А вы… — Она поджала губы ещё плотнее. — Я карточку пришла забрать. Барсичкину. Не буду я к вам больше ходить, не обессудьте.

Я опустил глаза в тетрадь. Стыдиться за статью мне было нечего, задело другое: эта женщина, которая привела ко мне первых клиентов, верила газете больше, чем нашей работе. Я открыл рот, чтобы сказать что-то ровное и бесполезное про то, что карточку, конечно, отдам.

Меня опередила Ксюша.

Она вышла из-за стойки, маленькая, в съехавших очках, с Шипучкой на плече, и направилась прямо к Зинаиде Павловне с той тихой твёрдостью в голосе, которая появлялась у неё, только когда дело касалось зверей.

— Михаил Алексеевич, можно я? — спросила она, не оборачиваясь.

Я кивнул.

Ксюша взяла растерявшуюся пенсионерку под локоть, мягко, но так, что вырваться было неловко.

— Зинаида Павловна, миленькая, пойдёмте. Одну минуточку. Я вам кое-что покажу, а потом, если захотите, заберёте карточку, и я слова поперёк не скажу. Договорились?

И повела её в смотровую, к тем двум вольерам у дальней стены, которые я держал на виду как раз для таких случаев. К дальнему стационару с куполом хода посторонним не было. Я пошёл следом, на всякий случай, держа в голове, что дверь в дальний стационар закрыта и Феликс под покрывалом.

— Вот, смотрите. — Ксюша подвела её к первому вольеру. — Это леопардёнок. Вольтовый леопард, детёныш. Его машина сбила прямо на дороге, у него рёбра были проломлены и каналы Ядра порваны. Михаил Алексеевич его два часа на столе собирал. Вот, видите, дышит ровно, спит. Через неделю бегать будет. Где вы тут опыты видите?

Зинаида Павловна заглянула в вольер. Леопардёнок спал, забинтованный, и во сне подёргивал лапой, гоняясь за кем-то в детских снах.

— А вот это Искорка. — Ксюша подвела её ко второму. — Огненная саламандра. У неё терморегуляция была сбита, она от собственного жара изнутри сгорала. Михаил Алексеевич каналы восстановил. Теперь она знаете какая привередливая? Только тёплую воду признаёт, чуть остыла, сразу пузыри пускает, недовольство выражает.

Искорка, будто по заказу, разлепила один глаз, оглядела гостью с царственным безразличием и выпустила из ноздри крупный мыльный пузырь, который медленно поплыл вверх и лопнул под потолком. Зинаида Павловна охнула, и в этом охе впервые за весь визит не было обиды.

— Ой, — сказала она. — Какая… красавица.

— Красавица и есть, — подтвердила Ксюша. — Зинаида Павловна, в той газете написано, что мы зверей мучаем. А вы вот этих двоих посмотрите. Мучают так, что они тут отъедаются и пузыри от безделья пускают?

Зинаида Павловна стояла между двумя вольерами, смотрела то на спящего леопардёнка, то на самодовольную саламандру, и я видел, как обида сходит с её лица, а щёки медленно заливает краска стыда.

— Господи, — проговорила она и приложила ладонь к груди. — Милые мои. Простите меня, старую дуру. Поверила бумажке. Прочитала и поверила, а вас в глаза знаю, и не поверила глазам, поверила бумажке. — Она достала из рукава платочек, промокнула уголок глаза. —