Битва за Москву - Михаил Дорин

на одном из аппаратов для гальванизации восстанавливался один из лётчиков истребителей полка в Кубинке.

Сам же аппарат выглядел как тяжёлый ящик с эбонитовой лицевой панелью, тумблерами и миллиамперметром. От него тянулись толстые провода, на конце которых были гибкие свинцовые пластины.

Эти пластины были завёрнуты в толстые фланелевые прокладки, и их плотно прибинтовывали к рёбрам лётчика.

Медсестра щёлкнула тумблером, и сам аппарат издал низкое гудение. Девушка держала ребристую ручку реостата и не сводила взгляд с круглой шкалы миллиамперметра.

— Говорите, когда начнёт покалывать, — произнесла она, плавно поворачивая ручку.

Пациент долго не продержался. Он сразу поморщился от поступающего тока.

— Вот сейчас! Щиплет изрядно, — выдохнул он.

— Ну раз щиплет, тогда терпите, — спокойно ответила ему медсестра.

Кирилл Максимович Дунько покачал головой от увиденного и повернулся ко мне.

— Надолго я вас не задержу. Я запросил по вам кое-какую информацию в полку. И знаете, что мне сказали?

— Нет, конечно.

Комиссар пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Мол, не верит, что я не знаю.

— Вам же говорили, товарищ комиссар, а не мне. Откуда ж я могу знать, — ответил я.

— Действительно. Так вот, мне сказали, что у вас на счету до ранения было 6 подтверждённых сбитых самолётов противника и как минимум две успешные штурмовки объектов фашистов. А в крайнем вылете вы смогли сбить ещё один немецкий истребитель, и он тоже подтверждён. Есть ведь ещё и не подтверждённые ваши победы, о которых страна не знает. Так что же вы можете сказать по данному вопросу, как говорится, «в своё оправдание»? — подмигнул мне Дунько.

— Больше так «буду», — сказал я, сделав акцент на последнем слове.

— Это хорошо. Несмотря на то что вы пока ещё лейтенант, вас можно отнести к опытным лётчикам. Но есть те, которые не так оказались успешны в боях с оккупантами. Речь о молодых сержантах, которые только выпустились и не выдержали даже и один бой.

Я молча кивнул. Раз уж политработники понимают проблему отсутствия опыта у лётчиков, то дело действительно серьёзное. Видимо, в первые дни войны мы много потеряли тех авиаторов, кто имел за спиной войну в Испании, бои на Халхин-Голе и Советско-финскую войну.

— Да, но и немцы теряют своих «экспертов», — ответил я.

— Именно. Вот это и должны понять молодые и вообще все лётчики. Что в кабинах Мессершмиттов, Юнкерсов и Хейнкелей сидят люди из плоти и крови. И их можно побеждать. Вы же согласны со мной? — сказал комиссар.

— Товарищ Дунько, я так понимаю, с вашей стороны сейчас был не вопрос. Но если так, то я безусловно с вами согласен, — ответил я.

Старший батальонный комиссар улыбнулся и повернулся ко мне лицом.

— Смышлёный ты парень, лейтенант. Молодец. На войне таким и нужно быть.

— Ну вы же знаете, мир цел, потому что смеётся, — ответил я комиссару словами Твена.

— Да. Итак, лейтенант Михайлов, слушайте партийное поручение. Сегодня в 16:00 выступите перед личным составом. Тема выступления «Как бить врага» и на своём опыте всё и расскажете. Вдохновите их своим примером, — громко сказал Кирилл Максимович и его призыв услышали все в кабинете физиотерапии.

Мгновенно присутствующие замолчали и повернулись в сторону комиссара. Тишина была такая, что разряды тока слышались на аппарате гальванизации.

— Не отвлекаемся, товарищи. Восстанавливаемся быстрее. Фронту без лётчиков никак нельзя, — объявил Дунько.

Секундная пауза и все вернулись к работе. Вновь начались растяжки и упражнения, от которых каждый второй кряхтел, а то и буквально стонал.

Я кивнул комиссару, но данное поручение у меня вызвало вопросов больше, чем нужно.

— Товарищ Дунько, не подумайте неправильно, но этим ребятам не только идеология нужна.

— В каком это смысле? Вы о чём, Михайлов?

Понятно, что для него такое слышать было неожиданным.

— О том, что надо им показать, как именно бить врага. Способ боевых действий, тактические приёмы, слабые места противника в их тактике.

— Правильно говоришь, лейтенант. С такими рассуждениями я бы тебе и полковника уже дал, — похлопал Дунько меня по плечу.

Уже который раз мне всё пытаются полковника «дать». Но уж слишком быстрый будет карьерный рост.

— Слушай внимательно, Михайлов. Мне не нужна политграмота. Лекции читать я сам умею. Расскажи им, как именно ты бил фашиста. Разжуй лётчикам эту свою тактику. Докажи, что немец смертен, что он отлично горит, если бить с умом. Вправь им мозги. Ты ж, командир звена! — вновь громко воскликнул Кирилл Максимович.

И опять все в кабинете отвлеклись. При каждой такой реплике все занятия моментально вставали на паузу.

— Кхм, не отвлекаемся, товарищи, — успокоил всех старший батальонный комиссар и поправил свой воротник с петлицами, на которых блеснули три «шпалы».

Как только все вновь вернулись к занятиям, Дунько пожал мне руку.

— Жду, товарищ Михайлов. Вот, товарищ Голубева, теперь продолжайте проводить занятие. Не стоит нарушать из-за меня установленный порядок восстановления лётчика. Тем более такого, как лейтенант Михайлов, — улыбнулся комиссар и широким шагом, почти как на параде, вышел из кабинета.

Я вернулся к кушетке и занял место для массажа. Катя, которая снова намазала свои руки маслом, склонилась надо мной и начала массировать место ранения.

— Ох, — вздохнул я, когда Екатерина провела пальцем рядом с раной.

— Терпите, товарищ лейтенант. Вы же слышали комиссара. Быстрее восстанавливайтесь, фронт ждёт, — улыбалась девушка.

— Да это я так. Чтоб вы не думали, что у меня уже не болит, — подмигнул я.

— А у вас уже ничего не болит? — посмеялась Катя.

— Нет.

— Врёте вы всё. Так и скажите, что лежите здесь и терпите всю боль, которая возникает во время массажа, — сказала Голубева.

Болевые синдромы меня уже не беспокоили, да и подвижность вернулась. Но Екатерина постоянно мне говорила, что до восстановления ещё долго. Так что я с ней не спорил.

— Молчите… — произнесла Катя и замедлилась в массаже.

Её пальцы легли на багровый рубец. Глубокие надавливания перешли в плавные поглаживания. Катя упорно смотрела куда-то в сторону, избегая встречаться с мной взглядами. На её бледных щеках проступил едва заметный румянец.

— Что ж, ткань… — произнесла Катя, посмотрела на меня и замолчала.

В её серых глазах мелькнули испуг и нежность. Она тут же опустила ресницы и шмыгнула носом. Непослушная русая прядь волос выбилась из-под косынки