Битва за Москву - Михаил Дорин

Терпи, командир! — громко кричал Акимович.

Через секунду послышался топот по крылу, и надо мной нависла тень. С грохотом Акимович сдвинул разбитый фонарь и посмотрел на меня.

— Ты… я тебе самолёт… привёз, — с трудом проговорил я.

— Николаич, ты глазки-то держи открытые. Вон, наша Наташа уже бежит, — приговаривал старшина, отстёгивая меня от кресла. — Сейчас, сынок. А ну, держись!

Голос Акимовича доносился словно из-под толщи воды. Он помог мне вылезти из кабины.

— Акимыч, на носилки его. И в машину давай, — кричал кто-то рядом.

— Пустите! Быстро его в медпункт, — прозвучал женский голос.

В этот момент меня положили на что-то мягкое. Я уронил голову на бок и сразу же уловил резкий запах медикаментов и… земляничного мыла.

— И машину на эвакуацию сразу готовьте.

В этот момент передо мной возникло сосредоточенное лицо Наташи Рубель. Мир окончательно завертелся, и я отключился.

Глава 16

Сентябрь, 1941 года. Центральный научно-исследовательский авиационный госпиталь Красной Армии.

Вновь перед глазами «голубая» полоска береговой черты. Солнце ещё скрыто за облаками, а мы уже следуем огромной «этажеркой» на запад.

Ощущение, что я нахожусь не на больничной койке, а в кабине истребителя. Левая рука аккуратно лежит на рычаге управления двигателем. Я до мельчайших деталей ощущаю ребристую рукоятку. Затем пальцы уже для меня привычным движением переходят на «штурвальчик» управления триммерами.

Мозг с идеальной точностью воспроизводит все движения, а рубец на боку уже не беспокоит.

— Справа заходит!

— Вижу! Фокеры!

Задираю голову и вижу, как на меня пикирует немецкий истребитель. Это уже не мессер со своим «худым» силуэтом. Впереди у этого истребителя огромный капот, похожий на бочонок. Широкие консоли крыла, а законцовки и капот выкрашены в яркий жёлтый цвет. Почти как большая оса стремится меня ужалить.

И тут вокруг этого силуэта вспыхивают ослепительно-жёлтые огни, мерцающими вспышками. Ко мне потянулся сплошной огненный веер. А я только в этот момент начал уходить влево…

Удар, стук и глаза озарил яркий свет.

— Товарищи, доброе утро! Подъём! — прозвучал громкий женский голос.

Я открыл глаза и вновь очутился в темноте своей палаты. Помещение начало потихоньку наполняться звуками скрипящих кроватей. Из коридора отделения падал приглушённый свет.

— Товарищи лётчики, долго не разлёживаемся. На утренний туалет все. И не забываем, кого касается, про анализы, — продолжала громко говорить медсестра, идя по другим палатам.

— Петровна, ну дай поспать. Мне на фронт ехать уже сегодня, — призывал кто-то в соседней палате к «милосердию».

— Вот там и поспишь. Всё равно в новый полк поедешь. Быстро наполнили баночки! Я за вами не буду полдня потом бегать с лотком.

Начинался очередной день в госпитале. Я спокойно встал с кровати и потянулся. Боли в левом боку уже не было. Рубец затянулся, а ребро, как оказалось после обследования и рентгена, восстановилось. Тем не менее я старался следовать всем физиопроцедурам и с удовольствием посещал соответствующий кабинет.

В нашей палате интерьер был самым простым.

— Как всегда, не дали доспать подольше, — ворчал один из моих соседей.

Это был капитан Гаврилов, командир эскадрильи одного из полков на Юго-западном фронте. С первых дней он выглядел мрачным. Гаврилов прикрывал бомбёров в составе группы на ЛаГГ-3. Был сбит и сел на вынужденную в лесу. Последствия были налицо, а точнее, на лице.

Плексиглас разлетелся, и лицо осталось исполосовано шрамами. Ещё и руки постоянно дрожали.

Гаврилов встал с кровати, включил свет и пошёл к зеркалу, которое у нас висело у входа.

— Саня, ну ты чего⁈ — сощурился мой второй сосед, который ещё лежал в кровати, накрывшись одеялом.

Всеволод прыгнул из горящего Як-1. Всё вышло удачно, и даже оказался он недалеко от своих. Но тут немцы открыли артиллерийский огонь по квадрату, где Сева приземлился. По итогу, осколочные ранения и контузия.

— Уже и не уснёшь, а мне посмотреть надо, — огрызнулся Гаврилов и остановился у зеркала.

Сева встретился со мной взглядом и покачал головой. Вроде и спорить с Гавриловым не хочется, но характер у него всё равно непростой.

Капитан так каждое утро рассматривал своё лицо. Конечно, не каждый сможет принять своё лицо таким, как у Гаврилова, так что мы старались с Севой относиться к нему с пониманием.

Палата представляла собой просторное помещение с высокими потолками. Окна крест-накрест заклеены бумажными полосами от взрывной волны. Но сейчас они были плотно занавешены чёрными шторами для светомаскировки.

Вдоль стен стояли железные койки с панцирными сетками. Между кроватями были простые тумбочки.

Пока я заправлял постель, в палату проскочил ещё один наш сосед.

— Вух, успел, успел, — шептал вбежавший молодой паренёк, поправляя штаны своей фланелевой пижамы.

Это был наш главный «пахарь» Ростислав. Все его знали, как Ростик. С ним было всё гораздо проще. Когда он сел на вынужденную и взорвал свой Як-1, его пытались поймать немцы, но он ушёл. Правда получил осколочное ранение в самое «незащищённое место», а именно в ягодицу.

Но это не мешает ему ночью ходить в соседнее отделение.

— Опять? Слышь, Ростислав, ты доиграешься, — возмущался на него Гаврилов.

— Да тише, товарищ капитан. Я меру знаю. Одна ночь — одно посещение, — начал оправдываться Ростик и присел на свою кровать.

— Я тебе устрою. Комиссар пронюхает и поедешь отсюда с таким текстом в документах, что не отмоешься, — продолжал возмущаться Гаврилов.

— Вот насчёт помыться, да в баньке, да с квасом!

— Губу закатай, Ростик. В лучшем случае тётя Глаша тебя молочком в столовой отпоит, — сказал ему Всеволод, откидывая одеяло.

Выглядел Ростислав уставшим. Видно, что он явно «работал» всю ночь. На ноге был только один носок, а от него самого пахло сиренью — запахом дефицитного мыла.

Ростислав снял с себя рубаху и остался с голым торсом. Тут я и заметил красные полосы у него на спине. М-да, ночка у него выдалась «страстная».

— Сегодня в каком отделении был? — спросил я.

Ростик загадочно улыбнулся и наклонился ко мне с соседней койки.

— В кардиологии. Там эта… ну такая с… — показывал Ростислав на себе какого размера «отличительная черта» его ночной подруги.

— Бардак, — ворчал Гаврилов.

— Да ладно тебе. Когда ещё мне… перепадёт… ох, я спать, — широко зевнул Ростик и завалился на кровать, накрывшись одеялом.

После такого неоднозначного подъёма я пошёл в умывальную комнату. Она располагалась