Егерь. Последний рывок - Николай Скиба
Дрова она так и не взяла.
Вернулась в избу, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Она простояла так с минуту, потом оттолкнулась от двери и быстро начала собирать вещи. Времени нет.
ХВАТИТ!
Детские тулупы. Хлеб с полки. Нож. Сапоги сына, которые она починила на прошлой неделе.
— Мам? — Алёшка поднял голову с лавки. — Куда мы?
— К тётке Прасковье. Собирайся.
— Зачем?
— Собирайся, я сказала, — жёстко повторила она. — Настя, Егор, подъём.
Дочка сразу соскочила с печи — она всегда чуяла материнский тон. Егор завозился, заныл что-то про «рано», но сестра уже потянула его за рукав.
Марта завязала узел, перекинула через плечо и взяла Алёшку за руку.
Открыла дверь…
Борис стоял во дворе.
Он стоял прямо напротив выхода, в нескольких шагах, и смотрел на жену, не двигаясь. Широкий и тяжёлый, сильный, как медведь, он просто смотрел.
Марта остановилась на пороге.
За столько лет вместе она научилась читать мужа по тому, как он держит голову, по тысяче мелких вещей, которые складываются в человека.
Борис всегда сутулился чуть влево, когда уставал, а когда злился — сжимал левый кулак. Когда расстраивался — тёр переносицу.
Сейчас он стоял прямо, с расслабленными руками и головой, которую держал прямо, как солдат.
Это был не Борис.
Её муж был где-то там, внутри, и она это видела по глазам. По тому, как задрожала жилка под левым глазом. Как пальцы на правой руке чуть согнулись и потянулись к Алёшке, которого хотели обнять.
Муж был там.
Плакал там, где-то внутри, и рвался к ней и детям.
Но тело не двигалось.
Марта крепче сжала руку Алёшки.
Борис смотрел на сына, и в этом взгляде было что-то, от чего у неё похолодело внутри. Какой-то скользкий расчёт, как у торговца, который смотрит на товар. Или это взгляд мясника, рассматривающего тушу на убой?
Губы Бориса чуть дёрнулись.
Марта глубоко вдохнула.
И шагнула вперёд.
Муж не двинулся с места. Просто смотрел, как она ведёт детей мимо него.
— Папа! Мам, мы куда? — Алёшка захныкал.
Марта не оглядывалась. Она знала, что если оглянется — не уйдёт. Останется, начнёт говорить, уговаривать и плакать. Попытается достучаться до того мужчины, которого любила.
Она вышла за ворота.
Снег под ногами заскрипел. Алёшка уже замолчал — понял, что сейчас не время. Настя всхлипнула один раз и замолчала. Егор тихо шёл рядом, прижавшись к сестре. Он совсем ничего не понимал.
Марта не оглянулась.
Она шла и думала о том, что двадцать лет — это очень много. Что у неё есть трое детей, и это её счастье. Что тётка Прасковья живёт не так уж и далеко, и там есть печь, и там безопасно.
И что тот Борис, который тёр переносицу, когда расстраивался — возможно, в последний раз смог удержать тварь на цепи. А может, всё было куда страшнее.
Эта тварь… Кем же он стал?
Может этот чужеродный разум внутри мужа просто… Подумал? Зачем тратить энергию на погоню за кричащей женщиной, когда совсем недалеко, в мёрзлой земле, лежит тихое, доступное мясо? Этот пожиратель, кем бы он ни был — он позволил им уйти.
Марта дошла до поворота тракта и только тогда позволила себе заплакать, не останавливая шага. Вытерла лицо рукавом тулупа.
— Мам, ты плачешь, — тихо сказал Алёшка.
— Всё хорошо, — ответила она.
Деревня осталась за спиной.
* * *
В ту же ночь Борис пришёл на кладбище, когда луна стояла уже высоко.
Он шёл напрямик, не разбирая дороги. Снег скрипел под сапогами, ветер бил в лицо. Борис не замечал — он давно уже не замечал холода. Ощущения были частью другого мира, того, в котором жила Марта с детьми.
Они бросили его. Он видел, как она уходила, не оглядываясь.
Где-то глубоко, где ещё теплилось что-то человеческое, Борис был рад.
Пусть уходит.
Кладбище встретило его тишиной и запахом мёрзлой земли. Деревянные кресты стояли косыми рядами — Борис шёл между ними, не глядя под ноги, потому что знал, куда идёт.
У восточной ограды нашёлся свежий холм.
Похоронили три дня назад — Захар умер от горячки. Земля над ним ещё не успела промёрзнуть.
Борис опустился на колени.
Руки легко вошли в мёрзлую землю — нечеловеческие пальцы раздвигали комья, как лопата. Он копал без остановок, земля летела в стороны чёрными кусками. Ногти сломались на третьем-четвёртом движении, но он даже не почувствовал.
Он ударил кулаком.
БАХ!
Гробовая крышка треснула.
И тогда человеческая оболочка стала не нужна — потому что больше ни за что не держалась.
Позвоночник сломался. С мокрым хрустом, как ломается сырая ветка. Борис запрокинулся назад, выгибаясь дугой, и между лопаток, раздирая рубаху, вспух горб. Кожа длинным разрывом лопнула по хребту, и из-под неё пошла чёрная слизь, исходящая паром на морозном воздухе.
Борис не кричал — он уже не мог.
Челюсть поехала вниз с сухим скрежетом суставов. Человеческие зубы выпали в снег — как пуговицы с порванной нитки. На их месте из дёсен полезло что-то новое — кривые, жёлтые, неровные клыки. Нижняя челюсть выдвинулась вперёд, деформируя лицо в звериную морду.
Карие глаза Бориса — те, которые Марта знала двадцать лет — закатились и навсегда погасли.
Генерал Гулей поднял голову.
Он стоял над разрытой могилой и несколько секунд просто дышал, привыкая к новому телу. Мышцы под порванной кожей уплотнялись, переплетаясь в новые узлы.
Горб между лопаток дёрнулся и осел, принимая постоянную форму. Пальцы удлинились, суставы вздулись.
Снег вокруг него таял.
Он услышал шаги раньше, чем его успели увидеть.
Могильщик Трофим бежал с фонарём в одной руке и вилами в другой. За ним — двое мужиков с деревни, тоже с вилами. Но вилы против того, что стояло над разрытой могилой — это всё равно что тыкать палкой в реку, чтобы остановить паводок.
Гуль не двинулся с места.
Он ждал, пока они приблизятся. Смотрел на троих людей с тем же холодным расчётом, с которым смотрел утром на Алёшку.
Подойдут ли они… Для семян?
Трофим увидел его в свете фонаря и споткнулся. Фонарь качнулся, тени прыгнули по крестам.
— Мать моя, — выдохнул могильщик.
Генерал прыгнул.
Слишком быстро, слишком далеко для тела такого веса. Он сбил Трофима с ног одним движением, вышиб вилы из рук второго мужика, третьего опрокинул плечом. Никто не успел ударить. Вскрикнуть.
Все трое лежали
