Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
— Лучше бы поблагодарила Фёдора Климетовича за своё спасение! Неблагодарная! — в перерывах между всхлипами огрызнулась женщина. На ней было тёмное пышное платье, которое, полагаю, носили в веке так девятнадцатом.
И тут у меня опять случился приступ ужасной мигрени. Я зажмурилась с силой, пытаясь справиться с болью, пока двое незнакомцев ещё что-то бухтели о своём. Я уже не слушала, а просто мечтала не помереть от такой напасти.
Помереть… Но… Я ведь действительно должна была помереть…
Головная боль усилилась, и это обратило внимание парочки. Они кинулись мне помогать, но я едва отдавала отчёт в том, что они делают и что мне говорят.
Одно за другим в моей черепной коробке вспыхивали обрывки воспоминаний. Сначала всё тот же скоростной поезд, а за ним и другой — старинный. Вокзал, станция — мои родные, знакомые, где я проработала десятки лет. А затем вдруг уже другие места — как будто похожие по смыслу, но абсолютно другие по сути: и станция, и вокзал, и депо, и железнодорожные мастерские, только без компьютеров, электричества, цифровых систем и сигналов, а допотопные, примитивные, какими они были на заре железнодорожной индустрии.
А после стали мелькать лица — моих подчинённых, коллег, знакомых… Разговоры, шутки… И сразу же вереница новых, неизвестных мне, но известных кому-то другому…
— Пелагея, будьте добры, выпейте воды, — разобрала я слова мужчины сквозь пелену болезненного тумана в голове.
Пелагея… Точно. Пелагея Константиновна Васильева — так звали девушку, которой принадлежали все чужеродные картинки из моей памяти. Только почему-то картинки эти становились всё ярче и чётче.
Женщину, так громко убивающуюся горем, звали Евдокия Ивановна Васильевна. Мужчину, который протягивал мне стакан воды, звали Фёдор Климентович Толбузин. Он сын секретаря местной управы — Климента Борисовича Толбузина. Толбузины часто бывали в нашем доме, поскольку мой отец…
СТОП.
В каком смысле «мой»? Мой отец, как и моя мать, давно умерли, царствие им небесное. Евдокия — мама Пелагеи. Её отец — Константин Аристархович Васильев — сегодня трагически погиб во время обхода путей. Тут вроде всё ясно.
Не ясно два момента: кто такая Пелагея? И почему я о ней столько всего знаю?..
— Пелагеюшка, — зарыдала Евдокия Ивановна, — я понимаю родная, какой всё это для тебя удар. Вы так были близки с отцом. Но, прошу, — она заговорила твёрже, — постарайся держать себя в руках в присутствии Фёдора Климентовича, — тут она совсем перестала плакать. — Простите её, Фёдор. Уверена, Пелагея не со зла.
— Конечно, Евдокия Ивановна. Я всем сердцем скорблю вместе с вами и не смею ни в чём упрекать. Вам нужно обеим оправиться от случившегося несчастья.
— Да-да, Пелагеюшка так впечатлительна…
— Подождите, — остановила я их. Фёдор и Евдокия Ивановна уставились на меня. А у меня не прекращалось кружение в голове, а теперь к нему добавился ещё и монотонный звон в ушах.
Но всё это постепенно рассеивалось. Дымка спадала, я видела всё яснее и всё яснее вспоминала. Словно разрозненные части мозаики фрагмент за фрагментом вставали на свои места, укладываясь в целостную картину. Я… начинала осознавать.
— Папенька?.. — выдохнула совершенно не своим голосом.
— Мне очень жаль, Пелагея, — скорбно ответил Фёдор. — Эта новость застала вас врасплох. Возможно, вы даже не успели понять, какая злая участь постигла Константина Аристарховича.
В этом он ошибался. Я успела. Точнее — Пелагея успела осознать, что отца её только что нашли мёртвым, он попал под поезд. Бедная девушка потеряла сознание и упала на рельсы, ударилась головой о металл…
Я дотронулась до своего виска — рана уже не кровоточила, но сильный ушиб всё ещё ощущался. Несмотря на вроде бы незначительное повреждение это падение стоило Пелагее жизни. Она скончалась в считанные секунды…
Но вот теперь Пелагея оказалась жива. Но вместо неё в её теле очутилась я.
Я смотрела на её руки. Я бессмысленно моргала её глазами. Я, которая должна была никогда не очнуться после встречи со скоростным поездом двадцать первого века, теперь очнулась в обличие абсолютно другого человека. И в другой эпохе.
— Боже…
— Пелагея, вам плохо?!
— Фёдор Климентович, она снова лишилась чувств!..
Глава 3.
В следующий раз я пришла в себя, когда уже стемнело. Сначала увидела свечу, горевшую на прикроватной тумбочке, а затем уж и Евдокию Ивановну, сидевшую рядом неотлучно. Это вновь подтвердило, что моё странное (как бы это правильно назвать?..) перемещение мне не пригрезилось, а случилось на самом деле, хотя противоречило всем законам логики и здравого смысла.
— Ох, доченька, как же ты меня напугала, — Евдокия Ивановна притронулась рукой к моей голове и пригладила волосы.
Я старалась не показать, что сама сейчас напугана до чёртиков и просто не понимаю, как себя вести. Самое страшное для меня — невозможность найти разумное объяснение произошедшему.
Если все люди теоретически делятся на гуманитариев и технарей, то я, безусловно, всегда относилась ко второму типу. Цифры, схемы и расчёты всегда являлись для меня понятными и предсказуемыми, в отличие от поведения и мотивов людей. Возможно, я попросту перестала доверять другим. Когда сталкиваешься с жестоким предательством близкого человека, автоматически перестаёшь верить остальным.
Боль и обида затмевают всё. И можно хоть тысячу раз повторить себе, что не все на свете — ужасные люди, не все вокруг предатели и злодеи, но побороть это очень тяжело. Потому я выбрала машины вместо людей, свела всё общение к профессиональной сфере и даже не мыслила какими-то эфемерными категориями.
Но сейчас со мной случилось нечто из ряда вон выходящее, полностью иррациональное, невозможное, невероятное. Как инженеру, мне вдвойне нелегко было принять факт продолжения жизни после жизни. Однако факт был, как говорится, налицо: я жива, я дышу, я — теперь не совсем я, а в каком-то смысле совсем новый человек — Пелагея Константиновна Васильева, а на дворе сейчас 1885 год. Я нахожусь в Туле, и мой отец сегодня днём трагически погиб во время несчастного случая.
Он был начальником железнодорожной станции, и мы с ним были очень близки. Я (то есть — Пелагея) грезила о том, что когда-то займу его пост. Может, к тому моменту изменятся времена. Может, у меня получится… Но Константин Аристархович Васильев покинул этот мир слишком рано. Семья осталась без кормильца, а
