Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего - Резеда Ширкунова
К счастью, рыбий клей — варево нехитрое. Уже к вечеру следующего дня он «благоухал» в моих руках, готовый к делу. Шкурки, чешую и плавательные пузыри я выпросила у рыбаков, чьи костры весело плясали на берегу после улова. Там же, под звездным небом, они устраивали свой нехитрый ужин, освобождая улов от ненужного. Конечно, можно было сварить и казеиновый клей, но где взять обезжиренное молоко? Наша козочка ходила на сносях последний месяц, поэтому временно мы были без молочных продуктов.
После долгих мучений и экспериментов, две недели спустя, я торжественно представила Феофану Алексеевичу огромное, плотно сшитое полотно, пропитанное моим составом. На этот раз он сам, с нескрываемым любопытством, испытал новинку. Убедившись в ее чудесных свойствах, дядюшка промолвил с достоинством:
— Что ж, боярышня, дело стоящее. Нужно брать привилегию! Дается она на три, пять или десять лет. Но будь осторожна, если государю твое изобретение придется по нраву, оно вполне может отойти казне…
— А я что тогда? — растерянно выдохнула я. Сама мысль о том, что плоды моих трудов, мои бессонные ночи, будут обогащать кого-то другого, вызывала бурю протеста. Я, конечно, и сама не чураюсь заимствований из будущего, но то — воспоминания прошлой жизни, а здесь — мой труд.
Из исторических хроник я знала, что привилегия — это некое подобие патента, существовавшее во времена правления Петра Великого.
— Тебе выплатят отступные. Но об этом пока рано говорить. Меня больше волнует пошлина.
— Дядюшка Феофан, а сколько придется платить, если брать привилегию, скажем, на десять лет?
— Думаю, сто рублей. Ты ведь однодворка, посему и сумма такая. Была бы крестьянкой, откупалась бы рублей тридцать в год.
— Постойте, дядюшка, не понимаю… Так это сто рублей в год получается?
— Да, милая, за десять лет — тысяча. Сумма неподъемная.
— Ох, да это же целое состояние! — ахнула я, пораженная масштабом расходов.
— Где же взять деньжища такие? — спросила расстроенная няня.
— Можно, конечно, продать что-нибудь из моего приданного…
— Даже не думай! Это твое будущее! — отрезал староста. — Сделаем так. Подготовь-ка мне таких полотен штук пять. Я попробую через знакомых купцов их сбыть, чтобы выручить часть суммы на привилегию.
За неделю я приготовила все то, что он просил. Правда пришлось вновь ехать в лекарскую лавку, но это уже староста сделал без меня.
Я занялась пока вязанием. Хотела подготовить приданое для малыша. Пока дядюшка не решит вопрос с деньгами, не стоит тратить напрасно деньги на покупку ткани, мыла и других нужных для этого веществ.
Я не задавала вопросов ему относительно водонепроницаемых тканей, а через неделю он выложил мне на стол двести рублей.
— Откуда! — спросила и восхищенно выдохнула.
— Все пять скупили и попросили ещё сделать… Но вот, что я тебе скажу, доченька. Нельзя без привилегии продавать, за это и наказать могут. Значит, следует ехать в город, а если не получится там, то в Москву…. Не переживай, боярышня, что-нибудь придумаем! — и сказано это было с такой уверенностью, что я поверила Феофану Алексеевичу.
Нанка *— грубая, плотная хлопчатобумажная ткань желтоватого оттенка или серая, шла на одежду бедняков.
Глава 13
Анна
Прежде чем с утренней зарёй отправиться в город, мы с дядюшкой принялись обсуждать, как преподнести наши новшества. Губной староста наверняка заинтересуется, каким образом мы владеем составом, столь надежно защищающим ткань от влаги. Решили прибегнуть к хитрости: Феофан Алексеевич будет валить все на покойную жену, рассказывая небылицы о ее прозорливой бабушке, хранительнице древних тайн, неведомых миру. Дескать, старушка была грамотной, ибо ее семья нанимала учителя для сыновей, а она, была вольной слушательницей, присутствовала на занятиях вместе с ними.
Больше ничего путного и не придумали. Меня же дядюшка о сведениях и не расспрашивал, будто и сам догадывался обо всём. Недаром восемнадцатое столетие именуют эпохой Просвещения — Россия тогда переживала бурный взлет во всех областях жизни. Выдумывать небылицы о сгоревших во время пожара записях не стоило и пытаться. Во-первых, я была совсем мала, а во-вторых, кто бы стал спасать непонятные письмена? Большинство крестьян были неграмотны и нисколько об этом не горевали.
— Вот что, доченька, привилегию придется оформить на меня, — вдруг проговорил дядюшка. — Мала ты еще. Только с двадцати одного года женщинам дозволено их получать.
В голосе его звучали и волнение, и неловкость. Но винить дядюшку было не в чем — таков был порядок. Я лишь улыбнулась и ответила:
— Вы с Марфой — моя семья. Кому же еще доверять, кроме вас?
— Значит, по рукам! — подытожил староста.
В Кострому мы выехали спозаранку, и к десяти часам уже стояли перед губной избой. У дверей толпились трое крестьян. Еще по дороге дядюшка предупредил, что сам староста выходец из мелкопоместных дворян и зовут его Захар Матвеевич Красильников. Ждать долго не пришлось, и вскоре нас провели внутрь губной избы.
Кабинет старосты дышал стариной и властью. Тяжелые дубовые панели, покрытые лаком, отражали тусклый свет одинокой лампы, стоявшей на массивном письменном столе.
За столом, в кресле с высокой спинкой, обитой выцветшим бархатом, восседал сам губной староста — мужчина средних лет с суровым взглядом, внушительным животом и аккуратно подстриженной бородкой. Его лицо, изборожденное морщинами, свидетельствовало о годах, проведенных на посту, годах, наполненных ответственностью и принятием сложных решений. На столе, среди хаотичного вороха пергаментных свитков, гусиных перьев и чернильниц, лежал увесистый том Губного устава. Этот закон регулировал практически все аспекты жизни в окрестных деревнях и весях, от налогов и земельных споров до наказаний за разного рода преступления.
Губной староста был не просто чиновником, он был в некотором роде судьей, защитником и блюстителем порядка. Его слово имело вес, а решения нередко определяли судьбы людей. В углу кабинета, возле массивного шкафа, забитого фолиантами, стоял окованный железом сундук. В нем хранилась печать старосты и другие важные документы. На стенах висели портреты предшественников, а на самом почетном месте красовался портрет царя-батюшки.
Запах старого дерева, пергамента и ладана наполнял комнату, создавая ощущение уединенности и таинственности. Увидев земского старосту, мужчина поднялся со стула и приветливо воскликнул:
— Феофан Алексеевич, дружище, ты какими судьбами здесь? — похлопывая его по плечу, спросил хозяин кабинета.
— Дело у меня к вам, барин.
