Меня зовут Гудвин - Павел Николаевич Корнев
Я и в прежней жизни игру в дорожные шашки не жаловал, а вестибулярный аппарат орка и вовсе к подобному перемещению оказался приспособлен паршивейшим образом. Зажмурился, и стало легче, но следом накатил страх: а ну как в кого врежемся⁈
У меня ж экстрасенсорные способности — вдруг на что повлиять успею? — а вот так вслепую мчать… Брр…
Всего так и передёрнуло, и я открыл глаза, начал бороться с дурнотой, а когда к горлу всё же подкатил комок тошноты, привычно уже распалил в себе злость. Никакого труда это не составило: и денёк выдался не из лёгких, и на ограниченность нового тела был зол дальше некуда.
Ну вот что за дела ещё? Сам же на мопеде в молодости гонял! И ладно бы просто гонял — ещё и с разборок как-то ноги уносил! И — ничего, и — нормально! А теперь снова примерно в том возрасте, ещё и мышц страсть сколько, а на деле — размазня размазнёй!
Почудился намёк на электрическую щекотку внутри черепа, и я постарался перекроить себя, вновь сделаться прежним. Нисколько в этом не преуспел, конечно, но зато тошнота на убыль пошла. Не вырвало.
Ян этому обстоятельству откровенно удивился.
— Думал, опять куртку отмывать придётся! — усмехнулся он, ссадив меня перед горотделом.
— Очень смешно! — пробурчал я, упёрся ладонью в бетонный забор и зажмурился, задышал глубоко и часто.
— Серьёзно! Хорошо держался! Для лесостепного так и вовсе — исключительно. Из орков скорость только горные и островные нормально переносят. Серые — те вообще асы, синие не блюют, и то хлеб.
— Бирюзовые, — поправил я эльфа и стянул с головы каску. — Синие — джинны. Островные орки — бирюзовые.
Ян только отмахнулся.
— Это пусть девчонки оттенки своих платьев перебирают, у мужиков всё проще. Цвет морской волны не знаю. Знаю синий и голубой. И ещё зелёный. И пусть наш Эд не синий, но ты же понимаешь, что я не могу назвать его зеленовато-голубым? Он ведь «зеленовато» попросту не услышит!
Мы посмеялись, и эльф спросил:
— Тебя подождать?
Я вернул ему каску и покачал головой.
— Не нужно. Мне тут дальше по делам. Спасибо, что подкинул!
— Обращайся!
Ян подкрутил ручку газа и укатил, а я двинулся в дежурную часть. Там мне не обрадовались — вот вообще нисколько не обрадовались. Да оно и немудрено: как ни крути, я им грабёж, совершённый группой лиц по предварительному сговору, и развратные действия в отношении несовершеннолетних подкинул — ну или как таковые деяния именуются по здешнему уголовному кодексу.
— А ты кто вообще такой? — попытался было надавить на меня помощник дежурного, но я спокойно улыбнулся в ответ.
— Я — неравнодушный гражданин и участник добровольной рабочей дружины!
— Заявление должны подавать пострадавшие или их представители!
— Так я и подаю! Вот моё заявление! А всё остальное довеском идёт!
— Ты не пострадавший!
— Да как — не пострадавший? Меня оскорбляли и на меня с кулаками бросались!
Прапорщик покачал головой.
— В зеркало на себя посмотри. Ты — не пострадавший.
Я вздохнул и потребовал:
— Майору Ермилову позвони.
— Зачем ещё?
— Он это дело на контроле держит. Материалы из районного отделения затребовал.
Прапорщик не поверил, но позвонил, а вернув трубку на рычажки, сказал:
— Жди!
Чего или кого ждать, не сказал, но вскоре всё прояснилось само собой: минут пять спустя подошёл молодой лейтенант, спросил что-то у помощника дежурного, затем обратился ко мне:
— Пройдёмте!
Я покачал головой.
— Никаких «пройдёмте»! Мне заявление сдать надо.
— Вот я и его и приму!
— Без отметки дежурного это не заявление будет, а филькина грамота!
Лейтенант с кислым видом меня оглядел и давить авторитетом не стал, указал на пустовавший сейчас стол, где обычно заполняли бумаги пострадавшие и писали объяснительные граждане, задержанные за незначительные проступки.
— Располагайся!
Мы сели друг напротив друга, и я передвинул листы милиционеру. Тот начал их просматривать, чем дальше, тем сильнее мрачнея.
— Гад ты, зелёный! — выдал он наконец.
— Чего это? — удивился я.
— Того, ля! — бросил лейтенант, оглянулся на аквариум с помощником дежурного и понизил голос: — Того! Какой ещё грабёж? Какие развратные действия? Тут даже пятнадцать суток давать не за что! Самое большее привод оформить и разъяснительную беседу провести!
Я откинулся на спинку жалобно скрипнувшего стула и скрестил руки.
— Да мне побоку, посадят их или пожурят! Это пусть прокурор и суд решают! Мне главное свой гражданский долг исполнить!
— Да на каком основании мы вообще у тебя эти писульки принимать должны? Почему пострадавшие сами не пришли?
— Я неравнодушный гражданин и этот, как его… А! Член добровольной рабочей дружины, во! А пострадавшие находятся в состоянии шока. Не имеете права заявление не регистрировать!
— Ну ты хоть переформулируй его тогда!
— Не-а! Там всё по делу написано!
Лейтенант подался ко мне над столом и прошипел:
— Ты же понимаешь, что это висяк? Одно дело, когда хулиганство нераскрытым остаётся, и совсем другое, когда такое…
Он постучал пальцем по листкам, и я тоже наклонился вперёд, столь же негромко прошептал:
— Какой висяк, если организатор преступного сообщества установлен?
— Как так?
— Об косяк! — ухмыльнулся я. — Чего думаешь, тебя майор сюда погнал? С ним обговорено всё уже!
Лейтенант сел ровно и нахмурился.
— А почему тогда о личности подозреваемого у тебя ни слова?
— А его папенька уже позже на меня заявление в местное отделение накатал.
— По поводу?
— Клевещет, что я к его сынульке меры физического воздействия применил.
— А ты?
— И пальцем его не тронул.
Молодой человек тяжко вздохнул, достал записную книжку и шариковую ручку, потребовал:
— Диктуй!
Я назвал фамилию и место работы товарища Коробейникова, после чего в свою очередь попросил:
— И ты тоже свои установочные данные назови. Мало ли что ещё всплывёт.
— Лейтенант Иванов.
Я поднял взгляд на собеседника.
— Иван Иванович?
Щёку милиционера дёрнул нервный тик.
— Да! — с вызовом подтвердил он. — Иванов Иван Иванович!
Никак комментировать услышанное я не стал, записал фамилию-имя-отчество, узнал рабочий телефон и спросил:
— Ну что — регистрируем?
— Подожди! — Лейтенант
