В тени Великого князя - Никифор Гойда
Под вечер привели первого раненого. Не с поля боя — с дороги. Упал с телеги, сломал ключицу. Я осмотрел, вправил, закрепил. Больной терпел, зубами грыз пояс, но не закричал.
— Держись, — сказал я. — Кости заживут, а память о твоей стойкости останется.
После ужина ко мне подошёл командир дружины, княжеский воевода по имени Степан Микулин.
Наша армия составляла около трёх тысяч человек. Большинство — ратники из московской и княжеской дружины, в кольчужных доспехах, с копьями, саблями, топорами, а кое-кто и с алебардами. Были и стрелки с луками, и арбалетчики. У каждой сотни — свой старший, у обозов — отдельный управляющий. Повозки гружены провиантом, оружием, медицинскими запасами, кузнечным инструментом и даже походной баней. Позади шли плотники, лекари, повара и несколько мастеров на все руки. Коней было более семисот — боевые, вьючные, упряжные.
Санинструкторов было ровно по пять на каждую сотню — обученные, снаряжённые, они шли при своих отрядах и знали, что делать при первой же тревоге.
Мы были готовы к затяжному походу.
— Слыхал, ты и в Новгороде, и в Москве хорошо себя показал.
— Было дело, — ответил я.
— Значит, и здесь твоя помощь очень сильно понадобится нам. Ты и твои… как их… санинструкторы. Обозвали мудрёно. Но дело делают.
— Я обучал, как умел. Главное, чтобы живыми вытаскивали.
Он кивнул.
— Живыми — нынче редкость. Береги своих. Сзади при обозе будет твоя зона. Если будет бой — подгони ближе. А людей тебе, может, ещё подкинут. Посмотрим.
Ночь выдалась спокойной. Только костры потрескивали. Я долго не мог уснуть. Смотрел на звёзды и думал: как много теперь на наших плечах. И как мало мы можем предугадать или изменить.
Мы шли на юг. К войне. К жизни. К смерти. Но теперь мы были готовы встретить всё это лицом к лицу. И с полными сумками бинтов, угля и подорожника.
На четвёртый день пути мы оказались в деревушке, где нас встретили с тревогой — несколько дней назад неподалёку видели дозор хана Ахмата. Я осмотрел местных, дал рекомендации старосте: как организовать укрытия, где разместить женщин и детей в случае опасности. Мы оставили там пару связок бинтов, мешочек с сушёной календулой, и поехали дальше.
Каждый вечер мы устраивали короткий привал с обучением. Я брал нескольких санинструкторов и повторял с ними основные приёмы: наложение шины, остановка кровотечения, способы перемещения раненого. Артемий организовывал дежурства у телег с припасами. Тимур следил за порядком и лично проверял всё, что касалось охраны лагеря.
На седьмой день путь начал тяжело даваться. Дождь размыл дорогу, лошади скользили, у многих от сырости опухли ноги. Мы перевязали десятки ступней, сварили отвар из дубовой коры, чтобы снимать воспаление. Один из старших дружинников вечером подошёл ко мне и молча пожал руку. Он не знал, как выразить благодарность — и не нужно было слов.
На привале я записывал наблюдения: кто чаще травмируется, какие травы лучше помогают, как быстрее перевязать рваную рану. Я понимал — то, что мы сейчас делаем, может стать основой для будущих уставов. Своей рукой я вычерчивал схемы расположения госпиталя при битве, вёл учёт снадобий. В глазах многих уже не было сомнения.
Глава 26
Мы приближались к порубежным землям. Чем дальше на юг, тем напряжённее становилось в воздухе. Дым костров, которых мы не разводили — но всё чаще замечали на горизонте. Следы — не наши. Изломанные сучья, вытоптанные просеки, чужие кострища, наскоро заброшенные.
Однажды рано утром пришёл гонец — из разведки. Его лицо было исцарапано, а конь покрыт потом. Он передал свиток, промокший от росы и пыли. Командование собралось немедленно.
— Они близко, — сказал воевода Микулин, свернув пергамент. — Ахмат в трёх днях пути. С ним не меньше четырёх тысяч. У нас три, но местность нам на руку. Лес, овраги, перевал.
Я стоял чуть в стороне, слушая. Мои санинструкторы уже знали, что теперь каждый день может стать последним. Мы распределяли обязанности, укрепляли укрытия, проводили учения.
— Князь велел держать линию. Выстоим — будет слава. Падём — будут помнить, — бросил Микулин.
Мы развернули госпиталь за ручьём, у подножия холма, в густой роще. Шатры поставили быстро, отработано. Повозки встали под прикрытие. Внутри — ряды носилок, мешки с отварами, уголь, бинты, шины. Тимур проверял охрану, Артемий отбирал помощников из числа ополченцев.
Я вёл перекличку: кто где будет стоять, кто встречает раненых, кто работает с лёгкими, кто с тяжёлыми. Все уже знали своё дело. Новички не дрожали. Я был горд.
Вечером ко мне пришёл один из разведчиков. Молодой, усталый, но глаза горели.
— Лекарь… Там… я видел. У них в стане раненые есть. Много. Их не лечат. Просто умирают.
— Почему ты мне это говоришь?
— Просто… Чтобы вы знали. Что там — хуже, чем тут.
Я кивнул. Иногда такие слова важнее карт и распоряжений.
Когда ночь опустилась, я смотрел в сторону, откуда должна была прийти вражеская сила. Там, в темноте, уже было чьё-то дыхание. А здесь, среди моих людей, — тишина. Спокойствие. Готовность.
Мы не искали битвы. Но если она придёт — мы примем её стойко. И вытащим тех, кого сможем. Как всегда.
Перед сном я обошёл палатки. Подслушал разговоры, храп, шёпот. Один из юных помощников — Гришка, что недавно ещё землю копал под картошку у матери, — сидел у факела и перебирал бинты.
— Спать-то не хочешь, Гришка? — спросил я.
— А вдруг не проснусь? Лучше уж пока глаза видят, делать, — ответил он. Я не стал спорить.
Утром начали строить небольшие щиты из жердей и кожи — на случай, если придётся быстро вытаскивать раненых из-под стрел. Артемий предлагал поставить дымные костры для сигнала — если начнётся атака с другого фланга. Тимур работал с охраной, просчитывал путь от поля боя до госпиталя, чтобы не затоптали и не сбили.
За обедом я объяснял новобранцам, как отличить смертельную рану от той, что можно вылечить. Что делать, если человек в беспамятстве. Когда не стоит тратить силы. Жестоко, но иначе — никак.
К вечеру пришёл священник — из наших. Не ругался, не поучал. Просто стоял и смотрел на костёр. Потом тихо произнёс:
— Ты лечи. А
