Смотритель маяка - Артём Град

мерное шипение волн, крики заблудившихся альбатросов, бьющий по стенам, по ставням и гуляющий по щелям ветер не в счёт. Какое же это забытое чувство проснуться и знать, что день принадлежит только тебе!

Я спустил ноги на холодный пол, поёжился и встал, лениво потянувшись.

— Доброе утро, страна!

Боцман приоткрыл один глаз и коротко мяукнул, мол, кому доброе, а кому и поесть не помешает.

На кухне всё осталось на своих местах. Мешок с зёрнами, главный трофей вчерашнего дня, ожидал в углу. Я зачерпнул горсть гладких зёрен и прикрыл глаза, перебирать их в пальцах было отдельным удовольствием.

Пока кофе медленно заваривался, я успел посетить фонарную и заступить на утреннюю вахту: пройтись ветошью по стёклам галереи, смахнуть пыль с кожуха линзы и проверить Кристалл. Он дремал, едва мерцая тёплым светом. На табло под куполом светящиеся линии и цифры замерли на стабильных отметках, а туман держал дистанцию. Полный порядок! Из кухни донёсся манящий шоколадно-ореховый аромат.

Поставив на стол кружку, я принялся разглядывать вчерашнюю находку.

— Ну что, рыжий, — я посмотрел на кота, который уже сидел на столе, гипнотизируя снасть. — Рыбы хочешь?

Боцман недвусмысленно облизнулся.

— Не горюй, починим.

Разложил на столе старый, но острый нож, моток тонкой медной проволоки, который выудил из ящика с хламом в кладовке, не хватало только клея.

В старой жизни с этим всё просто: пошёл и купил, но здесь магазинов не наблюдалось, хотя, может, я ещё не всё проверил? Сомневаюсь, что есть на планете места, где можно укрыться от ПВЗ Маркетплейса.

Я подошёл к поленнице у печи, куда несколько дней назад, перебирая дрова, отложил несколько смолистых сосновых чурок, они оказались слишком сырыми для топки. Ага, вот они. М-м-м, пахнут хвоей и летом! Теперь им нашлась работа поважнее, как и двум пустым банкам из-под тушёнки. Одну я оставил как есть, а в дне второй проделал ножом небольшое отверстие. Затем наколол сосновые чурки на мелкую пахучую щепу, плотно набил ею банку с дыркой и поставил её на нижнюю, пустую. Сухая перегонка — дедовский метод, видел однажды в «Юном натуралисте», но пробовать не доводилось. Не хухры-мухры, настоящая магия! Вся эта нехитрая пирамида отправилась в самое сердце печи, оставалось только ждать.

Пока занимался очисткой ножа, из печи потянуло густым терпким ароматом. Сначала просто дымом, потом к нему примешался запах горячей хвои и чего-то древнего. Сквозь треск углей пробился долгожданный звук, тихое шипение, словно дерево «плакало» внутри раскалённой банки. Процесс пошёл, это добрый знак. Минут через двадцать, вооружившись щипцами и толстой тряпкой, я осторожно извлёк свою конструкцию из топки. Верхняя банка раскалилась докрасна, а на дне нижней собралась густая и тёмная, как дёготь, смола. Её оказалось немного, с наперсток, но она источала такой мощный, концентрированный запах соснового бора, что на секунду показалось, будто я не на скале посреди океана, а в лесу под Псковом. Этого было более чем достаточно.

— Во-от, — пробормотал я, — теперь полный комплект.

Работа руками — это то, чего мне так не хватало, мелкой моторики. Осторожно зачистил место разлома на удочке, убрав заусенцы. Бамбук был старым, сухим, но довольно крепким, и если сделать всё правильно, ещё послужит. Пока я возился, смола успела перейти из состояния «жидкого золота» к состоянию «тягучей карамели», и стремительно твердела. — Не-ет, подруга, вернись.

Разогрев её над свечой до вязкого состояния, промазал трещину и плотно прижал половинки друг к другу. Теперь самое главное, бандаж. Медная проволока легла на дерево первым витком. Я тянул сильно, чувствуя, как металл слегка врезается в лак, виток к витку, плотно и без зазоров. Пальцы двигались уверенно, скручивая, подтягивая, фиксируя. Конечно, ремонт не заводской, но надёжный, как советский танк.

Боцман наблюдал за процессом, со строгостью ОТК. Пару раз он пытался внести свой вклад и даже тронул лапой кончик проволоки, но я мягко отвёл её в сторону.

— Брысь, не мешай технологическому процессу.

Последний виток, узел и капля смолы сверху, чтобы закрепить. Я поднял удилище, слегка согнул его, проверяя работу. Место ремонта держало нагрузку, потеряв былую гибкость в этой точке, но сломаться снова не должно.

— Готово, — я удовлетворённо выдохнул, отирая липкие от смолы пальцы тряпкой. — Можно тестировать.

Кот спрыгнул со стола и направился к двери, всем своим видом показывая, что знает отличные рыбные места.

— Иду, иду, — усмехнулся я, беря удочку и банку с остатками тушёнки для наживки. — Тоже мне командир нашёлся! Жди пока здесь.

Поднявшись на третий этаж, захватил из шкафа добротные сапоги из телячьей кожи с высоким голенищем, видимо, одного из бывших смотрителей. Они оказались размера на три больше, но топать босыми ногами по острым камням берега мне что-то не хотелось.

Спуск к воде дался легко, хотя камни, омытые ночным приливом, всё ещё оставались влажными. Я выбирал дорогу тщательно, соблюдая главное правило: сухая площадка и никаких скользких валунов под ногами. Плавать я не умел, и проверять глубину у берега желания не возникало.

Боцман деловито семенил следом, смешно подёргивая хвостом при каждом порыве ветра.

Место нашлось идеальное: плоский выступ, нависающий над водой на полметра. Достаточно низко, чтобы подхватить рыбу, и достаточно высоко, чтобы случайная волна не смыла сапоги и меня.

— Ну, с богом! — я открыл банку.

Насадить волокнистый кусочек тушёнки на крючок оказалось той еще задачкой. Скользкое от жира мясо разваливалось в пальцах и пахло лавровым листом. Не знаю, что подумает местная фауна о советском ГОСТе, но выбора у неё нет. Добро пожаловать к столу!

Заброс. Грузило тихо плюхнулось в воду, увлекая за собой поплавок, кусок пробки, выкрашенный белой краской. Круги на воде разошлись и затихли.

Три глаза, два моих и один кошачий, пристально уставились на белую точку, центр мира.

Океан дышал, каждым вздохом омывая лицевой утёс маяка, донося до нашей заводи лишь осторожные всполохи, тёмная вода скрывала всё, что происходило в глубине. Я сидел на камне, чувствуя шершавую рукоять удочки, нагревающуюся от ладони. Место ремонта, стянутое медью, ощущалось крепким, что несомненно вселяло надежду на ужин.

Боцман сидел у самого края, превратившись в изваяние, подрагивали только белые усы.

Резко дёрнуло, поплавок нырнул под воду. Я сразу же подсёк, рефлекс сработал быстрее мысли, удилище спружинило, передавая в руку живую упругую дрожь. Есть! Е-е-е-есть!

— Тяни! — скомандовал я сам себе.

Рыба не спешила сдаваться, водила из стороны в сторону, но снасть держала. Я медленно