Тропою волков - Анна Хисматуллина

Там, среди беспокойных душ и загадочных огней, кричал и просил помощи человек. И что-то, глубоко внутри - может быть, доставшееся от неведомого отца, много лет жившего бок о бок с людьми - заставляло спешить изо всех сил. Липкая вязь чавкала под мощными лапами, огоньки кружили перед мордой, слепили глаза. Из-под кочек внимательно смотрели горящие глаза цергов - мелких лохматых созданий, круглый год живущих в глубине болота.

Чуж никогда не приближался к Мертвому Глазу ночами - таков был здешний закон. День - дневным обитателям - ночь для тех, кого вскормила темнота. Он ждал, что скользкая тропа вот-вот растворится под лапами и разгневанные духи топи утащат его в черную ледяную глубину. И уже на следующую ночь хор голосов пополнится еще одним.

Но болото не стало губить невежливого волка - может, из-за тех приношений, которые он оставлял на самом краю, после каждой удачной охоты? Человек снова закричал; теперь голос звучал устало, хрипло. Но совсем рядом. И это явно была самка. Зачем же ее, неумную, понесло на болото, посреди ночи? Чуж напружинил лапы и перескочил на самую крупную кочку. Начиналось опасное место, полное глубоких бочагов и торчащих из воды сухих коряг. Прыжок, еще один...

Она сидела, скорчившись, в пахучих зарослях багульника. И уже не кричала - видно, силенок совсем не осталось. Только сипела и поскуливала, пытаясь забиться еще глубже, в кусты. Напротив, на заросшей бурым мхом кочке, застыл неподвижно крупный черный пунь - водяной паук. Видно, никак не мог решить, стоит ли ему бояться источника непривычных звуков. Люди в эту часть болота забредали редко.

Две полупрозрачные фигурки с длинными белыми волосами хихикали и шептались, поглаживали перепуганную дуреху по голове. Этих хохотушек - Заманниц- волк знал хорошо; их стараниями реки, озерца, а то и просто небольшие лесные ручьи частенько обзаводились новыми жильцами. Не они ли заманили сюда несчастную гостью? Перескочив на островок суши, перед плачущей от страха болотной гостьей, волк оскалил зубы. Заманницы предостережению вняли, и тут же растворились в стылом воздухе.

Чуж повернулся к самке, как раз вовремя, чтобы не дать ей с перепугу сигануть прямо в топь. Пришлось хватать дуреху за что попало и тащить назад. Она слабо повизгивала, пыталась даже кусаться. Прижатая мощной лапой, трепыхалась, точно выброшенная на сушу рыбешка. Наконец, стихла, глядя перепуганными глазищами. Залопотала чего-то, на своем языке.

Чуж отвернулся и широко зевнул. Жест оказался убедительным. Глупышка утихла, дала перекинуть себя за спину, как кидают убитого на охоте оленя. Тонкие пальцы цеплялись за шерсть; спасенная все время пищала и хныкала, старалась ухватиться покрепче. Каждый раз, перед прыжком на очередную кочку, Чуж пригибался и выжидал. Она быстро сообразила: прижималась плотнее, к шее, чтобы не свалиться, ненароком.

Когда топь, наконец, осталась позади, волк с облегчением стряхнул самку на траву, мысленно поблагодарил Мертвый Глаз и снова широко зевнул. Теперь уже непритворно - хотелось поскорее добраться до выстланной мягкой хвоей постели, свернуться тугим клубком. Не сразу он понял, что спасенная хромает следом, пытаясь уцепиться за пышный хвост и жалобно пищит.

"Иди вон! - попытался сказать он ей, для наглядности сморщив нос. - Вытащить я тебя вытащил, а теперь хочу спать!" То ли самка не понимала, то ли не хотела понимать - но от хвоста так и не отцепилась. Пришлось развернуться всем телом и легонько рыкнуть. Настырная клещица упала в траву, но тут же вскочила. Хныкнула, наступив, видно, на больную ногу. И... бросилась, прильнула к могучей шее. Что-то опять залопотала, затрещала сорокой.

Чуж вдруг вспомнил рассказ матери: вытащив из воды озябшую волчицу, с израненными об лед лапами, кобель не оставил ее одну. Помог найти пещерку, рядом с берегом, потом носил ей пойманных зайцев, пока она не смогла снова охотиться сама.

***

Спасенная крепко спала в теплом логове, свернувшись клубком. Мохнатый волчий бок грел ее со спины, раскидистые ветви закрывали от солнца. Чуж дремал рядом, время от времени, поглядывая на мерно вздымающуюся округлую грудь. И вдыхал чужой, тревожный, но чем-то привлекательный запах человека. А снаружи вступал в свои права погожий осенний день...

Глава 8. Возвращение домой

Жива сидела возле озера, на мягком песке и кидала в воду плоские, обточенные волнами камешки - плюх-плюх-шлеп! И сама себя таким же камешком ощущала. Р-р-раз! Кинула судьбинушка в горе-озеро - и нету брата, старшенького, любимого. Разорвали неведомые твари, искалечили, пока стадо деревенское пытался отстоять. Подоспевшие мужики спасти-то спасли, да, видно, ядовитые клыки у животин оказались. Сгорел Любимушка, братец милый, за три дня, от жестокой лихорадки.

Два - полетел в прозрачную воду еще камешек. Полетела Живушка в горе-озеро еще раз - пропал жених, пригожий, ласковый Соколик, да прямо перед свадебным пиром. Сгинул, как не было его, вместе с белым, точно снег, конем. Кричи -не кричи, не отзовется, не поднимет сильными руками в расшитое седло, к груди не прижмет, как бывало - крепко-крепко - а не больно, вовсе. И пальчики нежные целовать больше некому.

Три - и нету больше тетушки Ветлы, с детства знакомой, роднее родной. Ни пирожков ее, мягких, как мамины руки, ни голоса ласкового. Больше за плечи не обнимет, доброго совета не даст, как прежде. К тетушке все деревенские девчонки бегали, сердечные тайны ей поверяли, да такие, что родная мать за хворостину схватится, коли узнает. И на всех хватало ей большого сердца, теплого слова...

Если такие беды припомнить, то последняя не самой горькой покажется - как саму Живу в мешок душный сунули, да прочь унесли, в лес. Слышала она разговоры разбойников - трое крепышей позабавиться хотели с красивой полонянкой, а рыжий на них змеей шипел. Мол, попортят красу такую, кто хорошую цену потом даст? Примолкли, вроде.

А на привале, когда из мешка вытряхнули, да напоили - начала девушка оглядываться, потихоньку. Солнце садилось уже, темнело в чаще. Рыжий отошел куда-то, стеречь, строго-настрого, велел. Двое в ножички играть начали, точно дети малые - даром, что почти с медведя ростом, оба. А третий - Щеглом его кликали - самый молодой, видно, - подле нее уселся, любоваться стал.

Она ему и шепнула, мол, в кустики ей надо, мочи нету! Пожалел разбойник, знать - не такой черствый душою оказался, как братишки названые. Отвел в кусты, пока старшие не заметили. Там она слезно упросила веревку с рученек белых снять - а как