Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич
В голове же у меня звучали слова дочери, о том, что яд начнёт действовать в лучшем случае через две четверти часа. Это произойдёт в том случае, если мужчина, испытывая жажду, не сделает хотя бы один глоток воды, что ускорит весь этот процесс непредсказуемо. Я с опаской смотрела на фонтан, надеясь, что он не решится зачерпнуть в пригоршню этой живительной влаги.
Нужно было найти причину, и покинуть парк, желательно как можно быстрее.
Поражалась своему холодному мышлению в данной ситуации. У меня не тряслись руки, и голос вовсе не дрожал, слёзы не срывались с глаз. Их не было вовсе. Я верила, и в то же время нет. В содеянное. А, вообще-то, просто тихо отвечала на вопросы барона, стараясь понять, зачем он это делает. Что знала настоящая леди Майерс, почему от неё вдруг захотели вот так избавиться?
Старательно избегала внимательного взгляда господина коммодора. Он будто чувствовал абсурд происходящего. Нам просто необходимо свести на нет все знакомства с этой семьёй. Он непрост…! Сознание будто кричало в испуге. Не хотела привлекать к себе внимания и задумчиво разглядывала ирисы, растущие скромно небольшой кучкой, а после, подозвав мадемуазель Рене, спросила у неё про самочувствие.
— Всё хорошо, ваша светлость. Но только леди Бредфорд я вижу, что она устала. В её положении столько пройти и выстоять — это просто подвиг.
— Возможно, нам будет лучше уединиться в беседке напротив фонтана. Там тень и от воды прохладой веет. Предложите это госпоже очень корректно, думаю, она будет только благодарна вам.
Через совершенно непродолжительное время, прихватив подаренную мне розу, я отправилась вслед за дамами в беседку, меня сопровождала сеньора Тереса, которой на тихом испанском языке моя светлость шептала о том, что всему семейству необходимо как можно быстрее оказаться в экипаже. Молодая женщина слушала меня, а затем, вскинув руку и поднеся её к глазам, глянула куда-то против солнца, вероятно, ища супруга или обернувшись на шум крыла, от взлёта большой птицы с озера, она застыла. А разглядев что-то вдали, неуклюже как-то споткнулась и вдруг, ахнув, покачнулась.
— Нога, ваша светлость. Простите меня.
— Что случилось?
— Мне нехорошо. Как больно!
Её глаза наполнялись слезами, а зубки, прикусив от боли губу с внутренней стороны рта, могли, наверное, делать это до самого появление крови. Она больно сжала мою руку. Охрана тут же приблизилась к нам, и я услышала тихие приказы одного из гвардейцев. А после навстречу скорыми шагами спешила к нам Дарья Алексеевна. Что-то поняв для себя, она просила охрану незамедлительно отправить нас всех домой. Я не представляла себе, как можно это сделать в сложившейся ситуации. Разволновалась сама, подмечая, как бледнеет мужчина, который, ещё недавно, улыбаясь, справлялся о моём здоровье. Вскоре сэр Элдони откланялся, ссылаясь на сильное для него солнце, от которого нестерпимо болит голова даже в тени деревьев. Он заметил, что от этого пострадала и сеньора Тереса. Я видела, как он спешил к главной аллее, что вела на выход из сада. Беспомощно смотрела на дядюшку Николая, который заверял меня, что всё будет хорошо.
А далее мы попросили проезжающего мимо верхом джентльмена нагнать гуляющих детей под охраной и вернуть их обратно.
* * *
Синьора Тереса же, превозмогая боль, облокотившись на сэра Энтони Гранта, решившись дойти до ближайшей скамьи, разрешила Даше туго перетянуть себе ножку в районе лодыжки, смоченным в прохладном водоёме шейным платком одного из гвардейцев.
В принципе, после этого градус тревоги немного понизился.
Вот только гвардеец, который предложил сеньоре свой платок, испуганно смотрел в сторону предполагаемого места подъезда на лошади его непосредственного начальника.
А когда подъехали дети, мы попросили сеньора Роблеса помочь моей дуэньи добраться до экипажа. Я понимала, что, возможно, между супругами был определённый сговор на случай такой вот паники, но как же ловко он её подхватил и посадил перед собой в седло, можно было только позавидовать этому.
Как глянул он на того гвардейца!
Платок!
Разве же не он был причиной содеянного мавром Отелло в отношении своей супруги; бедняжки — венецианской дамы, Дездемоны, или Шекспир, как всегда, сгущал краски?
«— Мадонна!», — так, по-моему, выражается Аннушка при таких моментах.
Мы все поспешили на выход из парка. Как, кстати, отдохнула перед этим леди Ада — супруга коммодора.
Джентльмен, который помог развернуть наших гуляющих верхом детей, представился французским графом из когда-то, ещё до революции, славного рода д' Ла Марш, он не скрывал своего интереса к нашему обществу.
У французов, вероятно, это в крови: дамы, для них предмет безудержного обожания. А нежные леди из Великобритании — тем более. Мужчина спешился, отдав поводья лошади своему груму. Эмигрант, оказавшийся проездом в Лондоне, он жаждал общения с прекрасными дамами; при этом совершенно искренне он веселил Аннушку, специально путая её титул, называя княжну вдруг дамой своего сердца и, несомненно: герцогиней.
Анна — Мария, смеясь, отвечала ему на французском языке, втянув в разговор мадемуазель Рене и князя Николая. Жених Дашеньки, отслеживая разговор, переводил его для нас, при этом искренне радуясь, старался делать это, подражая говорившим.
Я продолжала делать вид, что нет причин для беспокойства: ловя внимательные взоры француза и господина коммодора, понимая, что спасением мне будут однозначно только стены собственного дома.
И вот, наконец-то, взойдя в экипаж, дав своё согласие на пятичасовой визит господина графа, но уже, конечно, завтра; облокотившись на удобную спинку сиденья, я высунула руку с розой из окна. Крепко держала её, сжав пальцы в перчатке; обернула цветок платком. Боясь ненужных испарений в тесном помещении экипажа, сделала это преднамеренно. Не желая быть понятой неправильно французом, который поймал взглядом этот мой жест, попрощалась с ним достаточно холодно.
Мне уже не нужно было знать, как доберётся до дома коммодор с беременной супругой и сыном, однозначно у них всё будет хорошо. Смотрела на перстень на пальце и цветок, а затем в глаза дочери, которая наконец-то стала понимать, что произошло нечто из ряда вон выходящее.
* * *
Итак, стеклянная бутылка — предмет гордости сеньоры Пломмии. Редкость по нынешним временам. С широким горлышком она стояла на полке и была украшением кухни. Что в ней хранили? Сложно сказать. Просто
