Тропою волков - Анна Хисматуллина
Чуж тяжело прихрамывал, то и дело облизывал сухой горячий нос. Раны, нанесенные клыками злобных псов, нещадно ныли под тугими повязками и, кажется, уже начали воспаляться. Хотелось напиться ледяной воды, свернуться клубком и проспать денька три, никуда не вставая.
Наконец зоркий глаз Живушки отыскал подходящее место для ночевки. По дну неглубокого овражка весело бежал студеный ручеек, а рядом покоилось огромное дерево с вывернутыми корнями. Под его стволом оказалось нечто, вроде уютной пещерки, выстланной сухими листьями. Вдобавок, пещерку было трудно разглядеть из-за густых кустов, пока ближе не подойдешь.
Пока волк жадно лакал воду из ручейка, Живушка насобирала сухих веток и умело затеплила небольшой костерок. Из заплечного мешка она извлекла пучок загодя насушенных трав, заварила в котелке душистый отвар и, когда тот чуть остыл, почти силой напоила друга. Потом тем же отваром она промыла и заново перевязала глубокие раны, по-женски причитая и жалея искусанного.
Чуж мужественно вытерпел ее заботы, и жалостливые ахи-вздохи, после чего с трудом проглотил несколько кусочков засушенного мяса. Есть совсем не хотелось, в горле пересохло и немного мутило. Но иначе Живушка совсем расстроилась бы. Напоследок обойдя кругом их прибежище, волк погубже втянул носом воздух. Ничего, кроме запахов ночного леса он не учуял, и все же, какое-то смутное, похожее на страх, чувство не давало покоя.
Будь его воля, он бы ушел еще дальше, не обращая внимания на раны и усталость. Но лучше отдохнуть и набраться сил сейчас, пока рядом нет врагов, чем столкнуться с ними назавтра, вконец измученным и больным.
Чуж забрался под ствол поваленного дерева и свернулся клубком. Привычно дождался, пока подруга устроится рядом и, повозившись, затихнет. Когда дыхание девушки стало ровным, он лизнул ее в ушко и прикрыл усталые глаза. Сон навалился горячечной тяжестью, склеил веки.
Волк видел смутные пугающие сны. Лапы подрагивали, по шкуре то и дело пробегала дрожь, но проснуться никак не выходило. Рядом тихо стонала и всхлипывала Живушка, жалобно звала его по имени. Чуж тщетно пытался открыть глаза, стряхнуть тяжелую, вязкую дрему. Нечто медленно вышло из окутавшей лес темноты и остановилось возле поваленного дерева.
Оно было настолько древним, исконным, что даже самые старые деревья в лесу не знали о нем. Оно жило еще тогда, когда в лесах не было ни людей, ни волков, а по земле бродили огромные существа с толстой шкурой и могучими ногами. Эти существа были выше тех деревьев, что росли сейчас, а их голоса напоминали грохот рушащейся с камней вниз могучей реки.
Нечто, опустив похожие на длинные мертвые ветви, руки, молча покачивалось из стороны в сторону. В свете луны можно было разглядеть высокую худую фигуру, будто сплетенную из полос древесной коры, неподвижное лицо, без носа и рта. Посередине лица зияло черное устьице, служившее Нечто глазом. Внутри устьица мерцал белесый тусклый огонек.
Лес вокруг молчал - не стрекотали ночные насекомые, не шелестел ветер в ветвях; не сновали в густой траве мелкие грызуны - излюбленная пища сов и лисиц. Почтительное молчание царило вокруг, прерываемое лишь тяжелым дыханием двоих, доносящимся из норы под поваленным деревом. Мир беззвучно приветствовал древнейшего из древнейших, как приветствовал его сотни и тысячи лет до того.
Древнейшие очень редко выходили наружу. Как все старики они любили поспать, и сон их длился веками. Нечто разбудил треск рвущейся ткани мироздания. Оно уже слышало его раньше, и не раз. Что-то вновь нарушило хрупкое равновесие двух вселенных, подтолкнуло мир и заставило его сойти с Вечного Круга. А значит, заснуть теперь не получится еще долго.
Придется бродить по земле, собирая осколки времени и обрывки жизни, чтобы сшить из них новый мир. Нечто было слишком старо и хотело покоя. Пока треск рушащегося мира не стал слишком силен, можно обратить погибель всего живого вспять. Еще не поздно...
Глава 33. Рядом с врагом
Когда-то, много веков назад, мир был иным. Исполинские деревья подпирали макушками небеса; земля, укрытая пышными мхами и высокой, не знавшей косы травой, круглый год нежилась под жарким солнцем. Суровое дыхание зимы было неведомо обитателям древних, давно забытых времен.
Не видели они близко и белого снега, шапками укрывавшего вершины могучих гор. Напитанные теплом и влагой растения тянулись ввысь, густым зеленым ковром покрывали дикую, первозданную землю. Крупные безволосые звери, кормившиеся сочными травами и плодами, тоже казались огромными, неповоротливыми.
Люди еще не заняли своего места в круговороте жизни; некому было косить сочные травы, выжигать леса, освобождая место под пашни, распугивать сытое ленивое зверье. С тех пор многое поменялось под солнцем: в мир пришла зима, неся с собой жестокие холода и неведомый ранее голод, прежние обитатели вымерли, или сильно изменились, приспосабливаясь к переменам.
Иные ушли в глубины земли, чтобы спастись самим и укрыть от холода нежное потомство, да так и остались жить в вечном мраке, постепенно становясь его частью. А наверху появлялись все новые племена: осваивали оружие, покоряли огонь, проливали кровь, рожали детей. Вместо крупных зубастых летунов, некогда населявших деревья и скалы, в небе с гомоном носились пернатые птичьи стаи. Не стало многих рек и гор, измельчали деревья, даже сама мать-Земля утратила свои прежние черты, будто постарела с годами.
И лишь солнце с луной по-прежнему смотрели вниз, с недостижимой высоты, на суетливую, бесконечно меняющуюся жизнь. Древние светила могли многое поведать беспокойным потомкам старинных племен, если бы те умели слышать и внимать. Но люди давно разучились говорить с солнцем, понимать огонь и слушать ветер. А живущие в глубинах земли существа, помнившие прежние времена, крепко спали в теплой уютной темноте. И некому было поведать миру о надвигающейся страшной беде...
***
Все великое начинается с малого. Грозные воители, прославившиеся ратными подвигами, могучие вожди, правящие народами, седые мудрые волхвы, беседующие в своих святилищах с пресветлыми богами... все они когда-то вышли на белый свет из материнского чрева беззубыми, мокрыми и слепыми. Сосали сладкое мамино молоко, делали первые неуверенные шажки, держась за надежный отцовский палец...
Вой Воич сидел на теплой медвежьей шкуре, расстеленой на скобленом
