Тропою волков - Анна Хисматуллина

взвизгнул, но зубов не разжал. Затылком мужчина ударился о край скамьи - от острой боли в глазах так и вспыхнуло алым. Сквозь дурнотную слабость он различил холодные тычки в щеку. Рыжая морда шумно обнюхивала его лицо, рану на голове. Больного затылка коснулось теплое, влажное. Васлав дернулся, жалко просипел что-то. Процокали по деревянным половицам острые когти. Скрипнула дверь в сенях. "Неужто... пришел кто-то... помогут, люди..." - пронеслась в больной голове спасительная мысль. Цокот когтей вернулся. Потянуло зябким холодком, будто поздний гость так спешил, что не затворил за собой двери, входя в дом. Медленно, кривясь от дурноты и жгучей боли в затылке, Васлав перевернулся на спину.

Они стояли над ним, все пятеро. Острые уши подрагивали, носы жадно вдыхали запах свежей крови. Не волки, не псы - красно-рыжие, в пятнах, шкуры, желтые голодные глаза. И хвосты, черные, будто в деготь березовый обмакнули. Васлав смутно припомнил старую байку, услышанную им то ли от бабки, то ли от старой тетушки, сестры деда. "Когда волки уходят далеко, в лес приходит Беда. Краснее крови, чернее смолы. О четырех быстрых ногах, а на хвосте несет горькое горе..." Васлав на себе понял, что оно такое - горе-горькое - когда рыжие псы решили: ждать его смерти вовсе ни к чему. И, дождавшись одобрительного рычания половинчатого вожака, накинулись на еще живое тело...

Глава 2. Незнакомец

Любима ели заживо. Огненные клыки зверя снова и снова погружались в плоть больной ноги - терзали, мучили. Другой зверь сидел на груди, скалился волчьей мордой, дышал в лицо зловонием горелой плоти. - Жилка... прогони их... прогони... - шептал он искусанными, запекшимися губами.

Сестра опускала прохладную ладошку ему на лоб, обтирала горящее лицо влажным полотенцем, подносила ко рту плошку с водой. Огненные звери уходили, но ненадолго. Стоило сестре отойти, они возвращались к Любиму, чтобы снова мучить его, вонзать клыки в больную плоть.

Погружаясь в пучину дурнотного бреда, мальчишка , как наяву, видел пестрые коровьи спины, слышал раскатистое мычание, щелканье кожаного бича. Старый, хромой Сермяж сидел на нагретом жарким летним солнцем камне, потягивал из фляги хлебную бражку. И поглядывал, лениво, одним глазом, на рогатое стадо. Ему, старому - что, самая работа всегда подпаску достается...

Вяло, точно разморенные горячим солнцем, жужжали мухи; цвинькала в густой траве пичужка. Со стороны деревни доносился разноголосый лай, звонкий ребячий смех, скрип тележного колеса. Веки смыкались, тяжелели.

Рыжий лохматый Лешак, время от времени, поднимал лобастую голову, вбирал воздух и снова опускал морду на передние лапы. Как и хозяин, кобель был в годах - на солнце его, старого, совсем разморило.Любим упорно встяхивал нестриженой русой головой, тер слипающиеся глаза. Нельзя спать - отобьется какая телушка - попробуй найди! Лес неподалеку, уйдет - поминай, как звали.

Лежа в избе, на широкой лавке, Любим, в горячечном бреду, шевелил губами, пересчитывал непослушных коров. Временами он приходил в себя, запавшими глазами искал сестру. Жилка тут же спешила к нему, с кружкой холодной воды. Пыталась накормить мясным варевом, давала хлебца. Любим отталкивал ложку - никакая еда ему, болезному, не шла в горло.

Иногда заходила в избу местная знахарка - Добруша. Меняла повязку на горящей огнем ноге, прикладывала пахучие мази, вливала в рот горькие травяные отвары. Шептала молитвы пресветлым богам, вездесущей Матери Живе, Трояну-целителю. Звери с огненной шерстью и острыми зубами скалились из темных углов избы, точно смеясь над молитвами доброй старухи.

И ждали, пока знахарка уйдет, чтобы вновь жадно накинуться на беспомощное тело мальчишки. Черные, точно деготь, хвосты подметали деревянные половицы, желтые глаза горели злобным весельем. Любим закрывал глаза, уже не слыша тревожного шепота матери и сестры, негромкого голоса знахарки.

Он снова был на залитом солнцем лугу, пересчитывал мирно пасущихся коров, трепал по рыжей холке зевающего Лешака. Внезапно пес срывался с места, пытаясь кинуться на тщедушную фигурку. - Лешак, уймись! - Сермяж за ошейник оттаскивал беснующегося пса. Потом, в сердцах, огрел его костылем по мохнатой спине. - Умом, никак, тронулся, старый? Любим, привяжи! Ты, малый, чей будешь?

Рыжий босоногий мальчуган, годков десяти, в залатанной серой рубахе, улыбался, показывая кривоватые зубы, с щербинкой: - Стежком меня кличут. С Замарайки мы - вчерась только с мамкой и батюшкой перебрались. В Рыбацком жили, да там голодно, ныне...

Старик кивнул. Рыбацкий поселок, живший, в основном, речным промыслом, и правда, об этом году, остался не у дел - сети возвращались пустыми, рыба, точно заколдованная, уходила выше по реке, а потом и вовсе почти исчезла.

Ходили среди народа недобрые слухи, будто это лишь начало большой беды. Рыбаки целыми семьями снимались с привычных мест, разбредались по соседним селениям. Лешак продолжал надрываться злобным лаем, натягивал кожаный поводок. Шерсть на холке стояла дыбом, глаза казались осоловелыми, точно у бешеного.

Рыжий паренек, казалось, не замечал рвущегося к нему пса. Любим опустил руку на вздыбленный загривок: - Лешак, да чего ты? Тише... Никогда раньше добродушный старый пес не привечал так честных людей. Наоборот - местная ребятня могла кататься на нем верхом, без всякого страха.

Дурное предчувствие кольнуло подпаска. Он присел возле Лешака, обнял за шею. Тот жалобно, протяжно заскулил. Краем глаза Любим поглядывал, как Сермяж и рыжий мальчишка мирно разговаривают; старый пастух указывал в сторону пасущегося стада. Он повернулся, чуть боком, опираясь на палку-костыль.

Изнемогая на лавке, в мучительном горячечном жару, Любим снова и снова видел картину: старый Сермяж оседает на забрызганную алым траву. Узловатые пальцы лихорадочно сжимают разорванное горло, светлую рубаху заливает вытекающая толчками кровь. Рыжий "рыбачонок" стоит над ним, щербато улыбаясь. Рука, по локоть, перепачкана красным, да и не рука это, вовсе, а черная звериная лапа, с острыми когтями.

Худущее мальчишечье тело оседает, съеживается, точно рыбий пузырь, проколотый, для забавы, костяной иглой. Лешак уже не лает - он воет, низко, злобно, страшно. Дрожащие пальцы с трудом нащупывают застежку ошейника. Пес стремительно летит вперед, по залитой кровью траве, и на лету сшибается с желтоглазой пятнистой тварью, еще минуту назад казавшейся человеком.

Коровы начинают жалобно, истошно реветь - Любим видит мелькающие между копыт пятнистые силуэты. У него хватает ума нащупать на поясе звонкий рог и поднести к губам, прежде чем убившая старого пастуха тварь бросает разорванное тело Лешака и, буквально с места, взвивается в невозможном прыжке. Любим нащупывает на поясе длинный охотничий нож - подарок отца.

Другой рукой он отбрасывает уже ненужный