Влад - Дея Нира
Она все говорила, причитая, а Елена вспомнила про гроб, который стоял в дальнем углу сада. Неприятный мороз пронесся по ее коже.
«Но гроб ведь закрыт, – подумала она. – Крепко заколочен. Оттуда не выбраться. Да и что это я, в самом деле. О чем думаю? Там просто лежат истлевшие кости бедняги монаха. Только и всего».
В поместье все взволновались, узнав о происшествии в деревне. Слуги ходили бледные, подавленные, впрочем, хозяева тоже были весьма опечалены страшными событиями. Петру, правда, был убежден, что суеверные крестьяне просто нагоняют страху на себя и окружающих. Должно быть и рациональное объяснение случившемуся.
В окрестностях появился убийца, у которого имелись свои счеты с погибшими. Какие именно? Пока Петру не мог сказать и не строил особо догадок, предоставив выяснять это властям. Из столицы даже прислали военный отряд для охраны порядка. Солдаты должны были оставаться в деревне до установления причин произошедшего. Прибыл с ними и следственный пристав Георгий Моэску, которому поручили расследовать это дело.
Услышав это, Петру остался доволен и всячески убеждал испуганных дам, что теперь можно быть спокойными. Он слышал о личности пристава. То был убежденный в необходимости соблюдения законов человек, строгий и последовательный в своих действиях. Моэску тут же ввел комендантский час, велел по возможности не оставаться в одиночестве и не выходить на улицу после захода солнца, когда будет труднее следить за соблюдением порядка.
Увы, несмотря на эти меры предосторожности, еще один труп был найден буквально через день, после прибытия дознавателя с военными.
Юноша, почти мальчик, еще засветло отнес приставу крынку молока, которую передала его мать, и благополучно вернулся домой. Мать, услышав его голос в сенях, успокоилась и продолжила хлопотать, накрывая на стол. Думая, чего сын так долго возится, она выглянула в сени и обнаружила мальчика. Он сидел, прислонившись спиной к стене, – еще теплый, но уже неподвижный. Подняв страшный крик, мать бросилась к приставу. Всполошилась вся деревня, везде зажгли огни, людей охватил неописуемый страх. Как можно чувствовать себя в безопасности, когда смерть настигает в собственном доме? Осмотрев мальчика, пристав обнаружил на его плече глубокий след, будто от звериного укуса.
Аника сказала, что мать не позволила вбить мальчику кол в сердце, а упросила лишь обойтись полынью да чесноком, а еще положила ему на грудь большой крест. Жители ворчали, однако понимали чувства бедной женщины и дозволили похоронить мальчика так.
Но оказалось, что зря. Как утверждал насмерть перепуганный старик, чей дом стоял напротив ее дома, ночью он встал выпить воды и случайно выглянул в окно. Он заметил, как маленькая фигурка в белом, вся измазанная землей, проскользнула в дымоход и исчезла. Сперва старик подумал, что ему почудилось: слишком уж быстро все произошло, да и дымоход довольно узкий, – но он остался у окна, чтобы понаблюдать. Постояв какое-то время, он не услышал ни криков, ни звуков борьбы, так что отправился спать. А наутро женщину обнаружили мертвой с похожими следами на шее. Лицо ее было, впрочем, спокойным и не искаженным смертной мукой. Она держала руки перед собой так, будто кого-то обнимала. Никто из соседей ничего не видел и не слышал – кроме того, что поведал старик.
Петру, услышав о новых волнениях, попросил невесту не ездить в деревню одной. Будет лучше, если до выяснения обстоятельств она будет соблюдать осторожность.
Елена и сама была под сильным впечатлением от рассказов Аники, переживала, но не о себе, а о тех несчастных, с кем приключилась такая беда. Она надеялась, что к ее свадьбе необъяснимая напасть покинет их края. Мысли о собственном счастье казались девушке почти кощунственными среди непрекращающихся смертей. Но она не торопилась делиться этими соображениями с женихом, понимая, что огорчит его такими словами.
Влад, точно понимая, что своим приездом мог доставить некоторые неудобства, несмотря на заверения Милицы, бо́льшую часть времени проводил в своих покоях, не желая лишний раз тревожить хозяев дома. К тому же он признался, что страдает редким и неизлечимым заболеванием – непереносимостью солнца, что тут же вызвало сочувствие со стороны дам.
– Прошу вас, мне бы не хотелось вызвать жалость к моей персоне из-за этой досадной болезни. Она протекает в относительно легкой форме, но чего я не терплю, к моему глубокому сожалению, так это пребывания под ярким солнечным светом.
– Жаль это слышать, – заметила тетя София, печально покачивая головой, отчего серьги в ее чуть обвислых ушах звякнули. – Но последнее время погода нас не жалует. Прогулки могут доставить вам много удовольствия.
– Несомненно, – улыбнулся Влад. – Однако, вынужден признать, я тоскую по солнцу. Оно недоступно мне, хотя его лучи чрезвычайно манят меня. Увы, я не смею поддаваться этому влечению, иначе меня ждет суровая расплата.
Елену задела тайная грусть, прозвучавшая в его словах. Теперь она могла объяснить цвет его лица, которое было слишком бледным даже для аристократа. Она должна была догадаться, что Влад пытался скрыть свой недуг. В этом они были похожи: обоим было неприятно говорить о своих слабостях.
– Кузен, не сочтите за грубость, но позвольте задать вопрос… – начал Петру и замолчал, вопросительно глядя на Влада.
Тот, по всей видимости, догадался, о чем его спросят, но сохранял удивительное спокойствие.
– Как так вышло, что ваш отец увез маленького ребенка в Италию, где жаркое солнце – довольно частый гость? Простите, но мне показалось верхом безрассудности жить в подобной стране. И отчего, – он обернулся к матери, которая поглядывала на него обеспокоенно, – дядя ни разу не упоминал о вашей болезни в письмах? Не упоминал ведь, матушка?
Повисла странная, даже неприятная тишина.
«Да что же это с Петру?» – подумала Елена с досадой и отчаянно закусила губу. Пожалуй, и тетя София, и Милица испытывали сейчас такую же неловкость, как и она.
– Отец действительно не упоминал о моей болезни, – ответил Влад сдержанно. – Отчасти потому, что она проявилась в более позднем возрасте, отчасти
