Таверна "Одинокое сердце" - Стасия Викбурд
Я вспомнила торт «Прага», который пекла целый выходной: взбивала крем, пропитывала коржи, украшала шоколадной глазурью. Вручила ему с трепетом, затаила дыхание… Да, он сказал: «Сладковато. В следующий раз поменьше сахара». Но я вдруг поймала себя на мысли: а ведь он съел весь торт. До последнего кусочка. И даже тарелку облизал — почти незаметно, но я заметила. «Может, ему всё-таки понравилось? — подумала я. — Просто он не умеет выражать восторг, как нормальный человек. Может, это его особый язык любви — есть молча и облизывать тарелки?»
Да, Эдик не ценил того, что я делала. Он принимал мою заботу как должное, редко благодарил, часто был равнодушен.
Я окинула себя взглядом в зеркале напротив. Невысокая, полненькая, с конопушками на курносом носу, зелёными глазами и рыжими волосами — ну прямо сказочная лесная фея, которую забыли нарядить в блёстки.
«Зато я умею заботиться. И верить в чудо. А Ирина… пусть она будет счастлива. Но моё счастье — оно не зависит от Эдика. Оно — во мне», — подумала я, и на этот раз в груди разливалась не горечь, а тихая гордость — тёплая, как чашка какао с зефирками.
Я отошла от окна, напоследок бросив взгляд на суетящийся город. Где-то там, среди огней и смеха, была моя новая история. А пока — пора ставить пирог в духовку. Потому что если и есть лекарство от разбитого сердца, то оно точно пахнет корицей и ванилью. И ещё — надеждой. Той самой, что живёт в каждом новогоднем огоньке, в каждой снежинке, в каждом добром слове, которое мы говорим сами себе.
Поддержка подруги
Я уныло протирала прилавки в магазине, когда в дверях появилась Марина — моя лучшая подруга ещё со времён кулинарного колледжа. Мы познакомились на первом курсе, когда обе одновременно уронили стопки учебников прямо посреди коридора и, пытаясь их собрать, стукнулись лбами. «Ну вот, — вздохнула Марина, потирая лоб, — теперь у нас общая шишка и, похоже, судьба». Так и вышло.
Она влетела, как вихрь, и сразу стало светлее — будто кто-то включил дополнительную лампу. Марина была такой: куда бы ни пришла, она приносила с собой солнце, смех и ощущение, что всё будет хорошо.
Её невозможно было не заметить. Высокая, стройная, с копной каштановых кудрей, которые вечно пытались вырваться из любой причёски, и с глазами цвета лесного мёда — такими тёплыми, что, казалось, в них можно согреться даже в самый лютый мороз. Она улыбалась так, что люди вокруг невольно начинали улыбаться в ответ, а её заразительный смех разносился на ползала.
Мужчины оборачивались ей вслед, подходили знакомиться, предлагали помощь — даже когда она в этом не нуждалась. Коллеги-мужчины в салоне красоты, где она работала мастером маникюра, вечно спорили, кто будет нести её сумку, кто откроет дверь, кто принесёт кофе. Клиенты-мужчины вдруг начинали интересоваться дизайном ногтей, хотя раньше и не подозревали, что это так увлекательно. Но Марина ко всем относилась одинаково дружелюбно — без намёков, без флирта, просто излучая доброту и тепло.
И всё же, несмотря на всеобщее восхищение, Марина всегда выбирала меня. В колледже она могла пойти гулять с модными девчонками, но вместо этого тащила меня в столовую за третьим пирожком: «Люда, ты что, голодная? Давай я тебе свой отдам!» На вечеринках, когда вокруг неё крутились поклонники, она находила меня в уголке, брала за руку и говорила: «Пойдём танцевать! Ты слишком серьёзная сегодня». А когда я плакала из-за Эдика, она не стала утешать общими фразами — она приехала и объявила траур закрытым.
Влетела, как вихрь: в ярко-красном пальто, с сумкой, из которой торчала упаковка зефира, и с таким решительным лицом, что даже наш вечно ворчливый начальник невольно выпрямился и поправил галстук.
— Всё, — объявила Марина, поставив сумку на прилавок. — Траур по Эдику объявляю закрытым!
— Но… — попыталась возразить я.
— Никаких «но»! — Марина решительно сложила руки на груди. — Ты что, забыла наше золотое правило из кулинарного: если тесто опало, это не повод выбрасывать всю муку. Надо добавить дрожжей, замесить заново и поставить в тёплое место!
Я невольно вспомнила, как на втором курсе мы решили испечь торт «Наполеон» для преподавательницы по кондитерскому делу. Марина перепутала сахар с солью, а я вместо сливочного крема добавила сметанный. В итоге торт получился настолько странным, что преподавательница, откусив кусочек, сказала: «Девушки, это… оригинально». Мы тогда так хохотали, что чуть не свалились со стульев. Но с тех пор это стало нашей шуткой: «Всё можно исправить, если добавить немного юмора и ещё один замес».
Я невольно улыбнулась:
— То есть я — тесто?
— Ты — великолепное дрожжевое тесто с изюмом, которое просто немного перестояло на холоде! А теперь собирайся. Мы едем в караоке-бар.
— В караоке? Но я не хочу петь…
— Зато я хочу! — бодро заявила Марина. — И Анатолий уже ждёт нас в машине. Он говорит, что клин клином вышибает, а караоке вышибает всё остальное.
Пока мы шли к выходу, Марина успела: пошутить с охранником про «спасательную операцию по извлечению подруги из депрессии»; подмигнуть парню из соседнего отдела и крикнуть: «Не волнуйся, я её забираю — она вернётся завтра с новыми силами!»; и даже оставить на прилавке записку начальнику: «Ушла спасать душу коллеги. Вернусь с победой. P.S. Зефир не трогать — это лекарство».
В машине Марина усадила меня на заднее сиденье, вручила зефир и торжественно объявила:
— Знакомься ещё раз — это Анатолий, мой муж и гений авторемонтного дела. Толя, это Людмила — та самая замечательная девушка, которая умеет печь пироги так, что даже твоя мама просит рецепт.
— Да мы же знакомы, Мариш, — рассмеялась я, протягивая Анатолию руку. — Привет, Толя! Сколько лет, сколько зим!
Анатолий, крепкий мужчина с добрыми глазами и руками в едва заметных пятнах машинного масла, обернулся с переднего сиденья, пожал мою руку и добродушно усмехнулся:
— Привет, Людмила! Конечно, знакомы.
Пока ехали в машине Анатолий посматривал на Марину — и в его взгляде было столько теплоты, что сразу становилось ясно: он без ума от своей жены.
По дороге Марина рассказывала смешные истории про своих клиентов в салоне красоты.
При этом она то и дело оборачивалась к Анатолию, ловила его взгляд и улыбалась — так, будто между ними происходил какой-то свой, тайный разговор. А он, в свою очередь, кивал ей, иногда незаметно пожимал руку или просто смотрел так, что всё становилось
