Книги Земноморья - Урсула К. Ле Гуин
А дракон Калессин в четвертой книге – это сама дикая природа; он и воспринимается не только как воплощение опасной красоты, но и как воплощение опасного гнева. Пламя, что вырывается из пасти дракона, пылает на каждой странице книги, соединяясь с пламенем человеческого гнева, жестокого гнева слабых, которые в бессильной ярости обрушивают свой гнев на тех, кто еще слабее, продолжая тем самым бесконечный круговорот человеческого насилия. Но пламя дракона как бы поглощает этот бессмысленный человеческий гнев, ибо что сделано неправильно и не может быть исправлено, должно быть удалено за пределы доступности». Нет никакой возможности исправить или отменить то, что совершили с маленькой Терру, а потому должен существовать некий иной способ жить дальше. Он, разумеется, не может быть легким и простым. Он требует рывка, прыжка. Он требует полета.
Так что дракон – это ниспровержение, революция, перемена; это уход за пределы старого порядка, порядка подавления, при котором мужчин учили владеть и доминировать, а женщин – тайно с ними сговариваться и подчиняться. Дракон – это дикая природа духа, дикая природа самой земли, восстающая против неправильного управления ею.
А еще драконы отвергают гендерные различия.
Терру, обожженная и чуть не сгоревшая в костре девочка, вырастет и станет настоящей представительницей своего пола, однако, с точки зрения жителей Земноморья, будет как бы лишена половой принадлежности, поскольку еще в раннем детстве ее изуродовали и изнасиловали, уничтожив тем самым ее главную добродетель и всю ее девичью красоту и привлекательность. И таким образом, у нее не осталось ни одного из тех качеств, которые хотят видеть в девушке мужчины. Все это было сожжено. Что же касается Геда и Тенар, то и они тоже истинные представители своего пола, однако начинают осознавать собственную сексуальность лишь во второй половине жизни, на грани старости, когда Геду это дает лишь последние всплески радости, а Тенар и вовсе почти ничего не дает, кроме скромного ощущения того, что она теперь бабушка. А вот драконы всякие половые различия полностью отметают. У меня и в более ранних книгах встречались драконы мужского и женского пола, но я так и не поняла, кем является Калессин, Старейший, – драконом или драконихой? Или, может, одновременно тем и другим? Или еще кем-то неведомым? Не знаю и предпочитаю этого не узнавать. Гендерные различия – это самая глубокая и прочная основа порядка подавления, который объявляет мужчину нормальным, активным и доминирующим членом общества, а женщину – неким иным существом, пассивным и подчиняющимся. Если вы хотите хотя бы представить себе, что такое свобода, то для начала нужно взорвать, разнести в клочки как мифы о половых различиях, так и мифы о различиях расовых. В моих книгах это делается с помощью упомянутых выше свойств – подчас тревожных, а иной раз даже безобразных.
О, говорят критики, какой стыд! Ле Гуин политизировала мир своей очаровательной фэнтези! Земноморью никогда уже не быть прежним!
Подтверждаю: не быть. Кстати, политики там и с самого начала хватало – той самой скрытой политики, свойственной героической сказке, которая опутывает вас столь прочными и незаметными чарами, что вы и понятия не имеете, что живете под их воздействием, пока от них не избавитесь. На этой конференции Йен Марк сделал очень простое и глубокое заявление о том, что иной мир фантастического произведения неизбежно отсылает нас к нашему собственному миру. И все тяжкие моральные недуги этого вымышленного мира – это наши с вами реальные недуги. Как и политика волшебной страны – это наша политика.
Своим «диким» глазом, подаренным ей животными, девочка Майра видит мир дикой природы так же хорошо, как и царство людей, и оба эти мира кажутся ей родным домом. Девочка Терру, глаз которой выжгло огнем, видит незрячим оком своей души столь же хорошо, как здоровым, уцелевшим глазом. Но где видится Терру ее настоящий дом?
В течение долгого времени мы смотрели на все только одним глазом. Мы лишили женский глаз способности видеть, заявив, что все равно он не видит ничего стоящего внимания, кроме детей и кухни, что он слишком слаб и близорук, что это вообще дурной, зловредный глаз. А ведь взгляд женщины – страшная вещь. Стоит ей посмотреть на мужчину, и тот надувается, как пузырь, становясь «в два раза больше самого себя» и полагая, что всего этого добился сам. С другой стороны, стоит женщине посмотреть на иного героя, и тот съеживается буквально на глазах. Съеживается до размеров самого обычного мужчины и становится просто человеком – другом, братом, любовником, мужем, сыном. Женщина и на дракона посмотреть может, и дракон на ее взгляд ответит. Свободная женщина и дикая тварь будут просто смотреть друг на друга, и ни у того ни у другого не возникнет желания приручить своего визави или подчинить его себе. Когда их взгляды встречаются, они называют друг друга по имени.
Я так понимаю мифологию, заключенную в «Техану»: девочка, которой был нанесен непоправимый ущерб, у которой отняли все, что она унаследовала от человечества – а теперь и в нашей стране, и по всему миру множество подобных детей, – станет отныне нашим провожатым по жизни.
Дракон – это для нас действительно чужой, иное существо, не-человек; дикая, опасная, крылатая душа. Он способен и себя спасти от искусственного порядка подавления, и уничтожить этот порядок. Дракон – это еще и наш старый знакомый, ибо порожден нашим же собственным воображением; это некий говорящий дух, мудрый, крылатый, способный дать нам представление о новом порядке, о свободе.
Итак, девочка, которую мы предали и которая теперь предана нашим заботам, станет нашим проводником и приведет нас к дракону. Собственно, она и есть дракон.
Я писала роман «Техану», не зная, куда он меня приведет. Но все же держалась – затаив дыхание, зажмурившись, абсолютно уверенная, что падаю. И каждый раз меня поддерживали чьи-то крылья, а когда я осмелилась открыть глаза и посмотреть вниз, то увидела некий новый мир, а может, то были всего лишь потоки воздуха, пронизанного солнечным светом. Эта книга буквально требовала, чтобы ее писали на улице, на свежем воздухе, при солнечном свете. Так что, когда наступила осень, а книгу я дописать так и не успела, мне пришлось сидеть на открытой веранде в пальто и теплом шарфе, а с крыши стекали струи дождя. Но я тут же улетала в Земноморье. И если
