Книги Земноморья - Урсула К. Ле Гуин
В героических сказках нашего западного мира пол героя всегда определен: это мужчина.
Женщина может быть и доброй, и храброй, но за редким исключением – скажем, Спенсер, Ариосто, Беньян[13] – в роли главного героя никогда не выступает. Женщины в героических сказках – явление побочное. Им никогда не достанется роль Одинокого рейнджера, всегда только роль Тонто[14]. Женщины воспринимаются исключительно через отношения с главными героями-мужчинами и выступают либо в качестве матери героя, либо его жены, коварной соблазнительницы, возлюбленной, жертвы или просто служанки, которую, впрочем, можно иногда и спасти. Женщины сумели завоевать независимость и равенство в романе, но только не в героической сказке. От «Илиады» до «Песни о Роланде», от «Властелина Колец» и до нашего времени героическая сказка и ее современная форма, героическая фэнтези, оставались вотчиной мужчин: этакий огромный заповедник, где Беовульф пирует с Тедди Рузвельтом, Робин Гуд ходит на охоту с Маугли, а ковбой в одиночестве скачет навстречу закату. Вот уж действительно иной мир.
Поскольку героическая сказка повествует о мужчинах, она прежде всего озабочена упрочением или подтверждением мужественности своего протагониста. Это повествование либо о некоем квесте, то есть странствиях рыцаря в поисках приключений, либо о некоем конквесте, сражении, завершающемся победой героя, либо об испытании или состязании. В сюжет также включен некий конфликт и жертвоприношение. Архетипические составляющие героической сказки – это, разумеется, сам герой, зачастую совершающий ночное путешествие по морю, злая ведьма, раненый король, жадная мать, мудрый старец и так далее. (Все это, разумеется, юнгианские архетипы. Не пытаясь обесценить весьма полезную теорию Юнга, трактующую архетип как основную форму мышления, вполне можно заметить, что выделенные Юнгом архетипы – это в основном формы западноевропейского мышления, составляющие коллективного бессознательного в восприятии мужчины.)
Когда я начала писать героическую фэнтези, то хорошо знала, о чем писать. Мой отец[15] пересказывал нам сюжеты из произведений Гомера, когда я еще даже читать не умела; всю жизнь я очень любила героические сказки и с удовольствием их читала. Это была моя собственная традиция, мои собственные архетипы, и среди них я чувствовала себя как дома. Во всяком случае, мне так казалось до тех пор, пока – в чудесную пору юности – не поднял свою безобразную голову секс.
В конце шестидесятых пришел конец длительному периоду, в течение которого художники и писатели были обязаны как бы не замечать гендерных различий, игнорировать их, делать вид, будто и сами не знают, к какому полу принадлежат. Многие десятилетия господствовало мнение, что автор, воспринимающий себя как женщину или как мужчину, непременно сужает рамки своего мировосприятия, ограничивая собственную принадлежность к человечеству в целом; а уж если ты пишешь по-женски или по-мужски, то вульгарно политизируешь свои произведения, обесценивая их и лишая универсальности. Искусству надлежало всячески преодолевать гендерные различия. Эта идея отсутствия половой принадлежности, или андрогинности, стала, по словам Вирджинии Вулф, основным условием развития ума для величайших представителей искусства. Для меня же это было требующим внимательного отношения важнейшим и постоянным идеалом.
Но дело в том, что в противовес этому идеалу мужчины, ответственные за критику и возглавлявшие университеты и колледжи, как, впрочем, и само общество, уже успели создать некие вполне мужские определения и самого искусства, и гендерных различий. Конечно же, определения эти обсуждению не подлежали. Собственно, даже сами литературные нормы обрели гендерный характер. Произведения писателей-мужчин обладали весьма широкими возможностями, в них границы между полами можно было и нарушить; тогда как произведения писателей-женщин при подобных попытках неизменно попадали в ловушку. Интересно, а почему это я пользуюсь прошедшим временем?
Таким образом, единственная возможность достигнуть того, чтобы твои произведения воспринимали как нечто стоящее над политикой и универсально-человечное, – это писать книги по-мужски. Пишущий по-мужски и согласно мужским стандартам о том, что является универсально человечным, – это всегда хороший писатель, обладающий должной свободой и всяческими привилегиями; ну а те, что пишут по-женски, – это практически маргиналы. Мужское суждение об искусстве было определяющим; женское восприятие и женские предпочтения считались не только вторичными, но и второсортными. Вирджиния Вулф предупреждала: произведения писателей-женщин никогда не будут оцениваться адекватно, если параметры оценок будут продолжать устанавливать и защищать мужчины. И в настоящее время все примерно так же, как и шестьдесят лет назад.
Но в таком случае, если искусство – и даже сам язык – женщинам не принадлежит, то им остается только брать это взаймы или же попросту красть. Значит, le vol![16] Тем более что женщины так легковесны, так непостоянны. Так безответственны. Украдут, не задумываясь, аки тать в ночи. Воровки. Ведьмы. Фьюить – и улетели на своих метлах!
Да и с какой стати мужчинам слушать какие-то краденые истории, если они не имеют отношения к вещам, важным и для мужчин, то есть к их собственным, мужским деяниям? Вот детям – даже детям мужского пола – женщин послушать, конечно, стоит. Это, собственно, часть женских обязанностей – рассказывать детям сказки и истории. Не бог весть какая важная работа, зато важны сами истории. Ведь это истории о героях.
От общего к частному: поскольку мои книги о Земноморье были изданы как книги детские, то и сама я исполняла чисто женскую роль. И пока я вела себя хорошо и соблюдала все правила, мне был открыт свободный доступ в царство героев. Мне это ужасно нравилось, и я никогда не задумывалась, на каких условиях мне этот свободный доступ разрешен. Теперь же, понимая, что даже в волшебной сказке никуда не деться от политики, я оглядываюсь назад и вижу, что в своей работе я отчасти следовала установленным мужчинами правилам, то есть писала как некий искусственный мужчина, а отчасти эти правила нарушала и опровергала, то есть действовала как некая несознательная революционерка. Позвольте пояснить: это отнюдь не покаяние и не просьба о прощении. Мне мои книги нравятся. В пределах дозволенной мне свободы я была совершенно свободна, и писала я хорошо, а ниспровержение вовсе не обязано быть самоочевидным, если оно является достаточно эффективным.
Но в какой-то степени я заданные пределы все же нарушала. Например, следуя незыблемому консерватизму традиционной фэнтези и придав Земноморью характер некоей застывшей социальной иерархии – короли, лорды, купцы и крестьяне, – я все же делала всех «хороших парней» очень смуглыми или даже совсем чернокожими. Белокожими у меня были только злодеи. Я видела свою миссию в том, чтобы соблазнить белых читателей, заставить их ассоциировать себя с моим темнокожим
