Томас-Бард - Эллен Кашнер

из королевской свиты, потому как одна из них понесла ребенка от мужчины ниже ее по званию, а сама она незамужняя девица. Выспрашивали у нее имя того, кто ее обесчестил, но она заупрямилась и молчит. Тут король разгневался, закричал, что при королевском дворе никакого порядка нет и его супруга не сумела приглядеть за своими придворными дамами; и повелел посадить девицу в башню без окон, пока не назовет имя своего совратителя.

Я наклонился, подобрать с пола из вороха вереска еще одну веточку для Томаса, и гляжу — он сплел вересковые стебли в тугой запутанный клубок да так стискивает, что у самого рука побелела.

Мег прицокнула языком.

— Глупец, а не король, — говорит. — Если девушка молчит, значит, любит того малого и не хочет, чтобы его наказали за то, что он ответил на ее желание. Обесчестил, скажут тоже!

Томас на Мег глянул — лицом посветлел, будто не ожидал, что она так понимает юных девушек и что вступится за бедняжку!

— Но, — продолжал цыган, — в свите королевы есть и добрые новости. О прошлое воскресенье молодую леди Лилиас Драммонд обвенчали с графом Эрролом, и поговаривают, будто та уже от него в тягости. Они друг другу ровня и отличная партия, хотя поговаривают, что отец дал за ней приданое в три раза богаче сестриного, чтобы добиться свадьбы, а если и болтают, что замуж она шла уже не девственницей, так никто от графа жалоб не слышал.

Томас швырнул вересковый венок в очаг. Стоял и смотрел, как стебли позолотились жаром, один узел за другим, будто призрачная золотая корона, в каких, если верить преданиям, хоронили королей в стародавние времена. Потом венок занялся, запылал и сгорел дотла.

Губы у Томаса растянулись в непонятной улыбке.

— Теперь я — кошачий король, — тихонько сказал он сам себе и больше за весь вечер не проронил ни слова.

* * *

Цыган-лудильщик на поверку оказался честнее, чем мы думали — ничего не украл сверх того, что ему дали, а наутро исчез еще затемно. Томас же с утра места себе не находил, ну, я и не удивился, когда он не дождался полудня и заспешил на Хантслейскую ферму. И пропал до заката, а воротился рука об руку с Элспет. Славная была парочка, одно загляденье — я любовался, как они спускаются с гребня холма, он высокий, темнокудрый, а рядом она — рыжая грива по плечам. Шагают бок о бок, и за спиной у них полыхает закат. Не знаю, как он ее умилостивил — должно, медовыми речами, а может, еще и поцелуем, а может, и без того обошелся.

В тот вечер Том спел для нас чудесную песню об эльфах, о дивных дивах потаенного мира, о пиршествах и музыке в волшебных чертогах. А потом песенку, которой его выучила не иначе как Элспет, потому как такую поют в наших краях — о Метле-на-Холме; в ней поется, как влюбленные встретились и как разлучились. Допел и говорит:

— Я должен покинуть эти края, и в самом скором времени.

Элспет сидит молчком — наверно, ей он уже успел сказать.

— Я всем сердцем рад бы остаться, да не могу, — тут Томас осекся, поглядел на Элспет, на Мег, снова на Элспет, робко улыбнулся: — Ну, не всем сердцем, но кусочек оставлю тут, хотите вы того или нет.

Элспет в ответ:

— Тогда ты за ним вернешься.

Но только сказала она это тихо, печально — совсем не так, как, бывало, ему дерзила.

— Вернусь, — ответил он нам троим. — Вернусь, как только смогу. Я знаю… знаю, меня никто не приглашал тут остаться. И всю весну я злоупотреблял вашим гостеприимством. Но все равно… — Он погладил пальцами колки арфы, будто вдруг растерял слова — можно подумать, ему трудно было говорить от души, честно. — Но все равно…

— Куда ты пойдешь? — спросила Элспет.

— В Роксброх. Цыган сказал мне, король поехал туда. — Он глянул на Элспет — та сидела у огня, а Мег обнимала ее за плечи. — Я и рад бы взять тебя с собой, да не могу. Столько бы тебе там показал…

На миг лицо у Элспет озарилось надеждой и тотчас погасло. Душа у меня болела такое видеть. Но и от Тома это не укрылось.

— Я правду говорю.

Глаза у девушки в вечерних сумерках были темные, ясные.

— Может, и правду. Но я не поеду, чтобы стать твоей потаскушкой среди прочих таких же.

Томас вспыхнул, не глядя, затеребил арфу.

— Неужто я предложу тебе такое тут, перед Мег и Гевином, честными людьми? Нет, твоей чистоте ничто не угрожало бы, а ты повидала бы разные чудеса. Мы всем говорили бы, что ты мне сестра, а потом, когда все разойдутся, ты бы мне их передразнивала перед сном. А хочешь — я бы играл и весь заработок отдавал тебе на приданое.

Элспет взвилась как ужаленная.

Ну и остолоп же он, толковать о приданом с девушкой, которая в него влюблена!

— Ты дурень, Томас, — сказала она, — если думаешь, что я поеду с собой, а после такого смогу воротиться сюда.

Тут он упер глаза в арфу и поднять их не посмел.

— Да, — говорит. — И верно. Да.

— Ну и пусть! — звонко воскликнула она, притворившись беззаботной. — Когда вернешься, ты ведь расскажешь нам, где побывал и что повидал?

— Конечно. Когда вернусь.

И, слова не говоря больше, заиграл-запел — то грустное, то веселое, так что каждый уголок в доме зазвенел от музыки.

Ушел Том от нас погожим весенним утром, ушел один. Когда вернется, не сказал, а потому мы кое-что подарили ему на добрую память: Мег сплела пояс, а я вырезал роговой гребешок. Подарки он принял с благодарностью:

— Ничего прекраснее я в своих странствиях не найду.

Расцеловал нас обоих на прощание, потом обвел взглядом и дом, и холмы, что раскинулись вокруг.

— Ты по дороге в Роксброх не завернешь на Хантслейскую ферму? — осведомился я.

— Нет, — говорит, а сам в ту сторону смотрит. — Бедняжка Элспет! Будь она мальчиком, я бы взял ее с собой учеником. Ей понравилось бы путешествовать. — Он улыбнулся, вскинул арфу за спину. — Ну да когда я вернусь, она уже замуж выйдет, без сомнения.

Мег насупилась и хотела его окоротить, да вспомнила, что Томасу предстоит дальняя дорога, и сказала лишь:

— Нет, молода она еще замуж идти.

— Раз так, — сказал Томас, — может, я подыщу ей достойного молодого вельможу. Она, случаем, не умеет прясть из соломы золото?

— Тебе это известно лучше, чем мне, — резко