Начерно - Е.Л. Зенгрим

Пригнувшись к холодному полу, я змеей скольжу на самом животе. Пухлый мужичок с вислыми усами глядит на меня сверху вниз, заряжая самострел. Да как он смеет смотреть на меня так?!

Но Нечистый улыбается ему. Смыкая улыбку на одутловатой ноге и вырывая ее с корнем. Теперь внизу он. Захлебывается слезами, мочит усы слюной и зовет мамочку. Я спрашиваю у него, где его мамочка, как ее зовут, какое на вкус ее мясо. Он не отвечает, а только мочится под себя. Играть с ним больше не хочется: у меня есть гордость. Цепь, прикончи!

Когда раздается хруст шеи, мое желание лишь нарастает, но двух других нет рядом, только стук сапог по норе.

Моей нор-р-ре! И только мне решать, когда игра окончена!

Они хотят пролезть в малюсенькую дверцу – за ней ступени уходят вверх. У моей норы, оказывается, есть еще наднорье. Две норы – в два раза больше жертв. Жертв для заклания единственному божеству, которое отвечает на молитвы, пусть даже молитва ему – хтонический ужас, выписанный криком. Напружинившись всем телом, отталкиваюсь от земли. Я – летящий снаряд Хоря Ночи. Снаряд из когтей и востор-р-рженной улыбки.

Мой восторг настигает другого человека у самой двери. Коготь полосует его под коленом, и он падает ниц. Я говорю ему, что теперь он маленький оловянный солдатик Нечистого. Игрушка с кривой ножкой. Он кричит, но эта молитва почему-то обращена не ко мне… Лязгает дверь.

– Клоп, нет! – Губы его синие, как у утопленника, лицо перекошено от ужаса, кровь отлила от щек, и они побелели, что моя проплешина. – Открой дверь, шельмец! Не бросай меня… Ты, сукин сын…

Но дверь заперта наглухо. Крепкая, отвратительно железная, как тот хлам в норе. Коготь оставляет на ней лишь борозду. Жалко. А могли так славно повеселиться!

– Папаня твой, он мне как брат был… – охрипшим голосом протягивает солдатик. – Клоп, вернись… Сукин ты…

Я хочу сказать ему, что это досадная ошибка, что можно всё исправить, надо лишь придумать потеху! Обмотать тут всё его кишками или, может, вывернуть ребра в обратную сторону…

Но когда я прикладываюсь рядом и тыкаю лапой, он уже молчит. Вдруг замечаю, что волосы его серебряные, а лицо – сплошь сморщенная кожица. Старый солдатик со старым, дряхлым сердцем. Да, иногда игрушки ломаются сами по себе…

В нижней норе остаюсь я один – и моя немая, мертвая паства. Их крики замерли в вечности, застыли на холодных раззявленных челюстях.

Я проверяю тесные комнатушки одну за другой. Там пусто, тут тоже… А вон забившийся под койку парнишка, с виду совсем детеныш. Я милостиво улыбаюсь его животу, чтобы сосчитать годы по органам. Так делают бородатые человечки в Эстуре, и я научился тоже. Нет, показалось. Иногда игрушки только выглядят как детеныши, а на деле – взрослые. И стоит отвернуться, они цапнут тебя сзади.

В последней комнате снова никого. Меня одолевает тоска и вселенская печаль. Я заперт, и угодья мои опустели. Это р-р-разбивает мне сердце. Подогнув смолистые лапы, свесив Цепь с шерстистой шеи, я захожусь скорбным воем. Воем окончания охоты, воем, от которого плачут стены моей норы, заливаются кровавыми слезами мои остывшие последователи. Если бы вертикальная пасть могла, она бы улыбалась сверху вниз.

Когда я опускаю морду, то взглядом встречаюсь со взглядом чужим, не таким, какие были у человеков. Не мясным, но угольно-бумажным, вычерченным ровными штрихами на плакате напротив. Я подхожу к нему вплотную, и тогда в мыслях вспыхивает узнавание.

Девица смотрит на меня светлым, незакрашенным взором. Глаза огромные, что у совы, даже больше. И глядят на меня необычно, без первобытного ужаса. Это волнует, это пьянит, это будор-р-ражит. Будто увидел нечто такое, чего не может быть ни в норе, ни в наднорье. От глаз я опускаюсь ниже – к носу с горбинкой, что совсем его не портит. А маленький подбородок под губами, лукаво поджатыми, кажется игрушечным, но не как прочие игрушки… От него другое послевкусие, не мясное.

От плаката пахнет фальшью. Я облизываю его мясистым языком – ничего, бумага и уголь. А должно быть… молоко, полынь. Запах костра и что-то еще такое, чем пахнет только она. Только почему локоны волос не отдают медом? Почему они закрашены черным?

Что-то внутри меня сводит, скручивает колючим терновником. Я ощущаю, как смолистая шерсть втягивается внутрь, иголками уходя под кожу. Как мельчают когти, а хребет делается короток, что спичка… И последней смыкается пасть. Раскаленным железом выжигая зрение, уводя улыбку окольными путями в самое мясо и сшивая кости черепа.

Теперь, покрытый мурашками, разбитый ознобом и лихорадочной дрожью, я могу взглянуть на нее иначе. Как Бруг, или, правильнее сказать…

Как Брегель.

– Констансия, – сжав окровавленные зубы, выдыхаю я. Больная, воспаленная грезами улыбка так и просится наружу, но я подавляю ее, крепко схватив челюстями. Однако губы растягиваются сами по себе – в сумасшедшей гримасе боли, любви и бесконечной злости.

«Коринн», – поправляет меня плакат. Затейливым почерком с тонкими петельками он насмехается надо мной, повторяя опять: «Верному поклоннику от госпожи Коринн».

* * *

Кажется, проходит целый век, прежде чем наверху затихает бой. И всё это время приходится терпеть обременительную, по-докторски настойчивую заботу Строжки. Выпей вот это, братец Бруг! Укройте братца Бруга вот этим обосранным одеялом, чтоб его не знобило! Тьфу. Я не какая-то неженка, а таборянин. Но лихорадит знатно, если честно.

Тут отмыкается стальная дверь – та самая, со следами когтей, – и в ней возникает белый брат. Взмокший после боя, в окровавленной бригантине[12] и золоченом шапеле[13], он приказывает следовать за ним. Но меня пробирает сонливость. Всегда пробирает, если Нечистый уходит сам, истратив время, отведенное для забав.

– Помнишь, дядька Бруг, как ты меня волочил? – кряхтит Лих, помогая подняться по лестнице. – Ну, после шишигона? Вот мы и в расчете типа! Только тяжелый ты… Жрешь на ночь, походу.

Масел-депо кажется бесконечным, пока мы бредем между рядами гигантских жестяных чанов. А в самом конце, восседая на распиленном остове масел-вагона, точно на троне, скучает Билхарт Кибельпотт.

– О, кого я вижу, етить, – с надменной улыбкой приветствует он. – Весь цех Хрема в полном составе! Разве что свинки нет… Что, с поводка сорвалась?

Шеренга белых братьев – все при плащах и сверкающих шапелях – отвечает гоготом, как и обычно. Не зря Хорху отправили в кирху, ох не зря.

Сам Билхарт похож на драгоценный идол. Забрызганная кровью кираса, наплечники, лежащий рядом барбют