Короткий путь - Михаил Антонов
Я рассматривал мячик, перекатывая его на ладони. Толковое изобретение. В такую жару, как здесь, такой артефакт — настоящее спасение.
— А боевые? — спросил я, возвращая мячик.
Фардис подошёл к витрине и достал несколько перстней, выложил их передо мной на прилавок.
— Вот, молодой господин. В основном перстни стихийных атак. — Он поднял один, с тёмно-красным камнем. — Этот позволяет выпустить с десяток небольших огненных шаров. Для самообороны вполне достаточно. — Переложил его, взял другой, с голубоватым камнем. — А этот — три достаточно мощных ледяных копья. Дороже, конечно, но и эффективнее.
Повертел перстни в руках, оценивая работу. Простые, но качественные. Не самые мощные, конечно, но покупатели возьмут.
— И ещё, молодой господин, — Фардис замялся, — я выкупил у мастеров ещё двадцать два артефакта. Все разные — и бытовые, и боевые. По хорошей цене, кстати. У меня уже есть постоянные поставщики, с которыми можно торговаться. Некоторые даже приносят артефакты на зарядку — у них самих не хватает сил или навыка, чтобы насытить свои изделия магией. Я беру такие, заряжаю через знакомых магов, немного — за комиссию, конечно, — и выставляю на продажу. Разница в цене — неплохая, монетки капают.
Я слушал и кивал. Фардис был толковым управляющим.
— В общем, молодой господин, — подытожил он, — дела идут хорошо. Очень хорошо.
— Похвально, — я поднялся с табурета. — Кстати, Фардис... нет ли в продаже качественного артефакта защиты? Желательно универсального, от всех стихийных атак. Надёжного.
Фардис замялся, и на его лице появилось разочарованное выражение.
— Увы, молодой господин. На сегодняшний день такие артефакты мне пока не попадались. По крайней мере, такие, чтобы были достойны такого уважаемого господина, как вы. — Он поклонился, выражая сожаление. — Есть несколько щитов, перстней защиты, но всё это слабенькое, для простых горожан. Для вас — нет, не подойдёт.
Вздохнул. Жаль. После вчерашнего боя я особенно остро почувствовал, как мне не хватает личной защиты.
— Если что-то появится, — сказал я, — придержи для меня. Хорошо?
— О, молодой господин! — Фардис снова поклонился. — Все артефакты защиты относительно мощные и качественные я буду оставлять у себя для вас. Можете не сомневаться.
— Спасибо, Фардис. Ты хорошо работаешь. Я доволен.
Фардис просиял. Я уже собрался уходить, когда колокольчик над дверью снова звякнул.
В лавку вошёл человек. Одет он был в тёмный, строгий камзол — не по-здешнему. Светлые волосы, серые глаза. На вид — иностранец, причём явно не бедный. Он оглядел лавку с видом знатока, задержал взгляд на витрине с артефактами.
Я отошёл немного в сторонку, прислонившись к прилавку, и наблюдал.
Фардис общался с клиентом — тем самым иностранцем. Я знал, что Фардис не слишком силён в чужеземных наречиях, но его мастерство продавца было безупречно. Он говорил медленно, выбирая слова, иногда путался, иногда переходил на жесты, показывая на тот или иной артефакт. Но каждое его движение было точным, каждое слово — весомым. Он доставал с полок то, что интересовало покупателя, демонстрировал, объяснял — и делал это так, что даже я, почти не понимая языка, чувствовал: он убедителен.
Я смотрел и улыбался. Действительно отличный партнёр. Уверенность, что лавка будет приносить хороший доход, ласкала душу. Фардис делал своё дело, и делал его так, как надо.
Я ещё немного понаблюдал — как он ловко переключается между артефактами, как угадывает желания покупателя, как мягко, но настойчиво подводит его к нужному решению. Потом, решив, что здесь мне больше делать нечего, тихонько двинулся к выходу.
Колокольчик над дверью звякнул, и я шагнул на улицу.
И чуть не наскочил на женщину.
Она стояла прямо у входа, и от её красоты меня бросило в жар. Высокая, стройная, с роскошными тёмными волосами, уложенными в замысловатую причёску, из которой выбивались несколько игривых локонов. Большие тёмные глаза, полные тревоги, смотрели на меня с мольбой. Полные губы чуть приоткрыты, на бледных щеках — лёгкий румянец волнения. На ней было простое, но дорогое платье из тонкого шёлка, подчёркивающее изящную фигуру. Она напомнила мне кого-то — ту самую актрису из моего прошлого мира, чьё лицо знали миллионы. Моника Белуччи. Та же красота, та же неуловимая, завораживающая женственность, от которой у мужчин перехватывает дыхание.
— О благородный господин, — голос её дрожал, тёмные глаза наполнились слезами, — помогите мне, пожалуйста! Два негодяя отобрали у меня сумочку! Они там, за углом!
Она указала рукой в сторону, откуда я недавно пришёл. Туда, где сидели на ящике двое бездельников.
Взволнованный, я просто возжелал помочь. Красавица в беде — разве можно пройти мимо? Наказать всех виновных, причинить добро, защитить слабого — всё это смешалось во мне в единый порыв.
— Не беспокойтесь, госпожа, — сказал я, чувствуя, как в груди разгорается праведный гнев. — Я всё улажу.
Я рванул за угол.
Те двое были там. Они стояли у того самого ящика, на котором ещё недавно сидели. В руках у одного была дамская сумочка — изящная, расшитая бисером, явно дорогая. Второй уже запустил в неё свои грязные пальцы, вытаскивая содержимое.
— Ах вы засранцы! — гнев вырвался из меня криком.
Я рванул саблю из ножен. Лезвие сверкнуло на солнце. Я уже видел, как эти подонки падают на колени, как умоляют о пощаде...
Укол.
Под лопатку.
Страшная, жгучая боль пронзила тело. Она была не как удар, не как порез — она была как огонь, текущий по венам, как ледяная вода, заливающая лёгкие. Я не успел даже вскрикнуть. Тело перестало слушаться. Ноги подкосились, меня повело влево.
Я инстинктивно выставил левую руку, чтобы не упасть. Правая всё ещё сжимала саблю, но пальцы уже не чувствовали рукояти.
И в этот момент — новая боль. Резкая, острая, в кисти левой руки. Что-то сдавило, хрустнуло, и свет померк.
Я падал. Медленно, как в замедленной съёмке. Видел камни мостовой под ногами, свои пальцы, разжимающиеся на рукояти сабли. Слышал, как где-то далеко, словно из другой жизни, звенит колокольчик над дверью лавки. И чей-то голос — женский, но уже не нежный, а деловой, резкий:
— Быстрее, пока никто не видит! Ящик открывайте!
А потом — тишина. Абсолютная, полная, беспросветная. И тьма. Тяжёлая, липкая, без единого проблеска.
Последнее, что промелькнуло в угасающем сознании — лицо той женщины. Но не испуганное, не умоляющее. Спокойное. Холодное. С лёгкой, почти незаметной
